– А ты?
Грета – красивая немецкая девушка, ей уже под тридцать, коротко стриженная, руки в татуировках. Адель успела с ней сблизиться незадолго до гибели, но впоследствии между ней и Мирайдзин установились глубокие и тесные отношения, словно они были сестры, – и все это благодаря усилиям Марко, который годами возил внучку в Германию, на побывку к бабушке и к тете. Сейчас, с учетом того, что Марина чувствует себя так, как чувствует, можно сказать, что Мирайдзин не останется в мире одна, и все благодаря тем поездкам в Германию и близости, установившейся между ней и сестрой ее матери.
– Нет, Марко, – отвечает Грета, – я остаюсь.
Черты ее лица тверды, как и произношение, блестящая кожа и слегка торжествующий вид. Она будто отлита из металла. Марко глубоко вздыхает, отгоняет мысль о Марине, плачущей в комнате в одиночестве, – как же все трудно, проклятие, – и продолжает:
– Хочу обратиться к вам еще с парой слов как врач с сорокалетним стажем, чтобы вы вникли: то, что я делаю, я делаю один, совершенно самостоятельно и будучи в здравом рассудке. Родриго просто окажет мне любезность, подарив секунд двадцать-тридцать покоя. Но я бы все мог сделать один. – Он показывает на две капельницы, которые Родриго укрепил на держателе, подсоединив трубки к распределителям смесей, заканчивающих свой путь в вене его правой руки. – В первой капельнице смесь мидазолама – это бензодиазепин – и пропофола, сильного снотворного средства. Оба обычно используются при наркозе. Я не скупился в дозировке, обеспечивающей глубокую анестезию. Во второй капельнице – быстродействующая смесь неразбавленного калия, которой предстоит выполнить грязную работу. Как раздобыл эти препараты, я вам не скажу, но хочу заверить, что никто не знает, для каких целей я их использую. Просто сорок лет медицинского стажа помогли мне достать их без посторонней помощи.
Это все вранье, предусмотренное сценарием, и Марко удается сделать его вполне правдоподобным. На самом деле концентрат калия он бы никак не мог раздобыть и потому обратился с просьбой о помощи к Мирайдзин. Она его достала. То есть не она, но она нашла Родриго, и Родриго его достал. Однако Марко не хочет, чтобы об этом узнали.
– Через короткое время, когда мы простимся, я открою красный вентиль с анестезирующей смесью, которая потечет в меня через вену. Когда анестетики сделают свое дело, Родриго окажет мне любезность и откроет следующий, голубой вентиль, который пропустит в мою вену концентрированный калий, и в течение нескольких минут я отбуду в мир иной. Это будет выглядеть, как будто я сплю. Повторю: Родриго дарит мне двадцать-тридцать секунд покоя, потому что, возьмись я осуществить это самостоятельно, я должен был бы бодрствовать под воздействием анестезии, чтобы успеть открыть голубой вентиль, прежде чем усну, а это никуда не годится. Я бы лишился самого прекрасного во всей этой операции – сладости улететь во время введения наркоза.
Как Марко и рассчитывал, его сухие слова, пересыпанные медицинскими терминами, несколько разрядили ситуацию, и все опасности, которых он хотел избежать, теперь казались ему пустячными. Сердце перестало колотиться, волнение улеглось. Он говорит о собственной смерти, а складывается впечатление, будто объясняет операцию на радужной оболочке.
– Калий вызовет аритмию, которая приведет к фибрилляции желудочков сердца и его быстрой остановке. Предполагается, что ничего страшного вы не увидите: самое большее, в случае тахикардии, я могу слегка подпрыгнуть, но думаю, этого не произойдет.
Внезапно на ум приходит предательская мысль об Ирене. Ирена гордилась бы им сейчас. Она покончила с собой, когда была чуть старше Мирайдзин.
Он дышит, отгоняя эту мысль, и продолжает:
– Когда все будет закончено, Мирайдзин наберет 118. Приедет «Скорая помощь» из Кастаньето-Кардуччи. Констатируют смерть. Мирайдзин скажет, чем я болел, покажет мою больничную карту, и ни у кого не возникнет сомнений. Как я представляю, нет никаких оснований, чтобы вы находились здесь, когда приедет «Скорая», но, в общем, не волнуйтесь, даже если решите остаться: никто не будет вас допрашивать, вам не придется врать. Уверяю вас, ни у кого не возникнет сомнений.
Все, речь его закончена. Марко очень гордится собой, все вспомнил, ничего не забыл, все разъяснил профессионально. Никто не сбежал, помимо Марины, и те два подавленных всхлипа Джакомо стали единственным трогательным акцентом, украсившим его сообщение. Мирайдзин выскальзывает из объятий Оскара и подходит к нему. Наклоняется, обнимает.
– Молодец, дедуля.
Вдруг на Марко находит озарение – потому что, как говорилось, память приходит и уходит, когда захочет.
– «Нашествие варваров»[99], – говорит он ей на ухо. – Тот старый фильм, название которого мы забыли.
– Правильно, – шепчет Мирайдзин. – «Нашествие варваров».
И гладит его по голове, она – его. Потом выпрямляется и подходит к его инвалидному креслу, с противоположной от Родриго стороны. Загадочный, как сфинкс, медбрат протягивает руку к штативу с капельницей и держит его как копье. Он готов.
Подходит Грета. Наклоняется к нему, как Мирайдзин, обнимает с тем же жаром. Марко вдыхает запах ее духов с горьким цитрусовым ароматом. Смотрит ей в лицо. Глаза более влажные, чем обычно, и улыбка.
– Прощай, Марко, – произносит она.
– До встречи, – отвечает Марко.
Грета выпрямляется и возвращается на свое место. У каждого здесь свое место, ничего не поделаешь: настоящий цирк.
Очередь Каррадори. Он выходит вперед и протягивает Марко руку, пусть решает, что с ней делать; Марко выбирает спортивное пожатие, которым обмениваются в конце партии игроки в теннис. Бац – удар по ладони – и пронзительная боль.
– Я вас люблю, – говорит Каррадори.
– Тогда перейдем на ты, отныне и впредь, – отвечает Марко. С Каррадори можно быть циником, они одногодки.
Оскар. Марко познакомился с ним всего несколько месяцев назад, в разгар химиотерапии, когда тот приехал повидать Мирайдзин, перебравшуюся во Флоренцию, чтобы ухаживать за дедом. Будучи совсем немощным, Марко оценил его силу и даже воспользовался ею, поскольку она была заразительна. Это своего рода мужской вариант Мирайдзин, глава, лидер – он тоже представляет большую надежду для нового мира.
– Держитесь, – говорит, обнимая его, Марко.
– Claro[100], – отвечает тот. – И потом добавляет кое-что еще, чего не обязан был говорить: – Su vida es mi vida[101].
Сжимает ладони Мирайдзин, прикасается к ее губам и отступает в сторону.
Ну и кто же теперь?
И хотя это уже не имеет большого значения, Марко задается вопросом, кто же подойдет первым, Джакомо или Луиза: какой тут порядок? Возможно, они спрашивают то же самое у себя, потому что на секунду замешкались и смутились. Джакомо выходит первым. Братья обнимаются, и у каждого предательски холодеет внутри. Те два недавних всхлипа напугали обоих, поэтому расплакаться сейчас будет катастрофой, которая все испортит. И они лишь все крепче обнимаются, прижимаясь друг к другу.
– Прости меня, – говорит Джакомо.
– Это ты меня прости, – говорит Марко.
Они размыкают объятие. Оба хлюпают носом. Ничего больше. Кажется, удалось. Теперь очередь Луизы.
Вот она. Сердце Марко начинает сильно стучать. Ее глаза цвета шалфея. Каштановые, еще блестящие волосы, заходящее солнце играет в них лучами. Ее нежная шея, аромат моря, всегда от нее исходящий. Марко не приготовил для нее особых слов. Решил сказать первое, что придет в голову, и действительно в данный момент, когда он на нее смотрит, у него возникает первый вопрос:
– Ты знаешь, какой сегодня день?
– Нет.
– Второе июня. Что это за день?
Луиза улыбается, она не уверена.
– Праздник Республики?
– Правильно. Но помимо этого…
Луиза легонько покачивает головой, улыбаясь.
– Самый далекий от моего дня рождения день, – говорит Марко. – Ровно шесть месяцев. Как там было про человека, который умирает в день своего рождения? Как это слово на еврейском?
– Цадик.
– Вот именно. Я не цадик. Я его противоположность.
Неужели это последние слова, которые Марко говорит Луизе Латтес? Может, думает он, все-таки стоило подготовиться.
– Ты как раз-то и являешься им, – говорит Луиза.
– А еврейский мистицизм?
– А еврейский мистицизм заблуждается. – Она ласкает его волосы, лоб, лицо. – Mon petit colibri[102], – шепчет она.
Ее голова склоняется к плечу, волосы падают набок – до боли знакомое ее движение, как тогда, много лет назад, когда она готовилась к…
Поцелуй! По-настоящему! Она держит его голову и не отпускает ее. Каково старичье, на глазах у Джакомо и всего честного народа!
Молодец, Луиза: если уж должно быть неприлично, тогда по полной программе. Марко обхватывает ее голову, чтобы удержать, а боль, пронзающая его при этом, да будет благословенна. Ему тоже хотелось ее целовать, это то, чего он всегда больше всего хотел. И родилось это желание именно здесь, в этом доме, в прошлом веке, и не исчезало более пятидесяти лет. Но он бы не осмелился сегодня. Зато осмелилась она.
Вот и закончилось. Луиза поднимается, разглаживает платье. Делает шаг назад и возвращается на свое место, опустив голову, как люди, принявшие святую облатку на причастии.
Время, пора завершать. Пьянящий послеполуденный аромат, все полно света и жизни. Морской бриз слегка покачивает изгороди, перебирает податливые волосы, разносит повсюду грандиозное чувство блаженства. В том положении, в котором Марко находится, он не испытывает боли. Он испытал ее уже предостаточно в своей жизни. В жизни, полной боли, бесспорно. Но вся перенесенная им боль не мешала ему наслаждаться такими минутами, как эта, когда все кажется совершенным – и такими минутами тоже была полна его жизнь. Так мало требуется в конечном счете: погожий день, объятия, поцелуй взасос. Могли бы быть и другие, если честно…