В марте решают
На комсомольском собрании медико-санитарного управления обсуждалось персональное дело врача-комсомольца Столбова. В маленьком зале, набитом до отказа, сидели медицинские сестры, лаборантки, шоферы, дезинфекторы и молодые врачи. Только что кончил говорить сам Столбов, обвиняемый в злоупотреблении служебным положением и взяточничестве. Стояло молчание: зал еще не мог оправиться от общего чувства брезгливой жалости. Этот огромный парень вел себя сейчас как несовершеннолетний карманник: то юлил, то плакался, произносил фразы о чуткости, то вдруг словно под действием каких-то стихийных сил наглел и начинал вызывающе хохотать и орать. Когда же он не нашел больше слов и сел, вид у него был измученный, затравленный, а взгляд даже немного человечный. Во всяком случае, на него было тяжело смотреть. Особенно неприятно было Алексею и Владьке. Они-то его знали больше всех: ведь как-никак Столбов шесть лет был их товарищем по институту, а для всех остальных Петя Столбов был просто взяточником.
– Кто-нибудь будет еще говорить? – наконец послышалось из президиума.
Встал представитель партийного бюро доктор Дампфер. По привычке он прикрыл глаза, и его лицо стало похожим на маску аскета.
– Товарищи, – начал он, – вы разбирали сейчас дело комсомольца Столбова с пристрастием и принципиальностью. Вы выясняли детали, но не подумали, что не это главное. Детали – это дело ОБХСС. Важно другое: как дошел до такой жизни комсомолец, молодой специалист? Что же, он вдруг сразу испортился в нашем учреждении? Здесь присутствуют молодые врачи, товарищи Столбова по учебе в вузе. Вероятно, они сейчас вспоминают его поведение и пытаются подвести базу под этот чудовищный проступок. Не знаю, что они вспоминают, но вот я смотрел бумаги Столбова, различные его характеристики, и передо мной представал образ идеального героя современности: «Скромен, инициативен, чуток, политически грамотен». В комсомоле он со второго курса института. Хотелось бы мне побывать на заседании комитета, где его принимали в организацию, услышать, о чем с ним говорили, какие вопросы ему задавали.
В зале кашлянул Карпов.
– Что? – сторожко приставил ладонь к уху Дампфер.
– Ничего, – смущенно пробурчал Владька, – погоняли по уставу – и все.
– Вот! – обрадованно воскликнул Дампфер и поднял палец вверх. – Вот, товарищи, что получается! Стоило человеку вызубрить устав, как перед ним открылись двери в организацию Коммунистического союза молодежи. И никого не заинтересовали тогда его подлинные чувства и мысли, его сокровенные взгляды на жизнь. Я не хочу навязывать вам решения сейчас. Я хочу призвать вас к искренности в ваших комсомольских делах.
Дампфер сел было, но сразу же встал снова и отыскал взглядом Максимова.
– Я хочу сказать несколько слов еще об одном комсомольце.
Максимов оцепенел и сжал кулаки.
– О враче Алексее Максимове. Партийная организация знает, что он в связи с этим делом подвергался шантажу и угрозам. И то, что он, именно он, а не кто другой, не побоялся этих угроз и выполнил свой комсомольский долг, меня глубоко, по-человечески обрадовало.
Глаза Дампфера вдруг засветились. На какую-то секунду он застыл в этом необычном для себя состоянии, и Максимов подумал: «Сашка будет таким в старости». Потом Дампфер прикрыл глаза и загасил свет. Алексей усмехнулся и шепнул Владьке:
– Воображает, что на меня его проповедь подействовала!
Карпов ничего не ответил и протянул ему какую-то бумажку. Это была записка от Вали, секретаря начальника.
«Мальчики, вас обоих вызывают к пяти часам в отдел кадров. Будут решать вопрос».
…Почему это именно в марте люди любят решать вопросы? Воздух, что ли, на них действует, запах весны? В марте вздыхают и теребят листочки календаря. В марте готовятся к путине и штурмуют первый квартал. В марте подводят итоги и ждут перемен. В марте решают вопросы.
– Ну что ж, товарищ Максимов, даем вам «добро». Что скажете?
– Добро.
– Главный врач говорила, что вы хотите плавать на…
– Да, на теплоходе «Новатор», если можно.
– Понятно, это ведь ваш подопечный. Трофимов, глянь-ка, где у нас сейчас «Новатор».
– «Новатор»… «Новатор»… Так. Вот он. Снялся с Калькутты на Владивосток. Встанет там на малый ремонт.
– Ну, товарищ Максимов, оформляйтесь, получайте подъемные и счастливого плавания!
– Благодарю вас. До свидания.
Спускаясь по лестнице, Максимов вдруг закричал «Иго-го!» и сиганул вниз на площадку через пять ступенек. Кто-то шарахнулся в сторону, кто-то покрутил пальцем у виска, но Алексей, уже окончательно забыв о своем «холодном спокойствии», мчался к выходу, подмываемый желанием перейти в галоп.
На крыльце здания пароходства на него, гикая, налетел Владька.
Оказалось, что Карпов должен сесть на судно в Мурманске.
На Север поедет один из вас,
На Дальний Восток другой, —
пропел Владька и смущенно посмотрел на друга.
И Максимов, взглянув на него, неожиданно почувствовал боль. Курение вредит здоровью, это верно, но зато как часто мужчин выручают сигареты. Спички, правда, гаснут безбожно.
– Как ты думаешь, дадут нам перед отъездом по недельке за свой счет?
– К Сашке слетаем, верно?! – восклицает Карпов.
Снова вместе
Максимов топтался возле вагона, поглядывая на часы и в толпу. Наконец в конце перрона замаячила знакомая атлетическая фигура с лыжами на плече. Владька весело шагал, напевая студенческий гимн.
Рюкзаки и лыжи свалили на третью полку, поезд тронулся. Максимов вышел в тамбур.
Открыл дверь вагона. Клубы морозного воздуха ворвались в тамбур, окутали его с головы до ног и словно на какое-то мгновение приподняли вверх. Как странно все изменяет скорость! Вот мелькает, уносится назад тонкий ряд осин и березок, а за ними висит солнце, как багровый глаз генерала, принимающего парад. Чуть переведешь взгляд – и уже осины и березки стоят на месте, а солнце, не отставая от поезда, стремительно рвется сквозь частокол, как свирепый раненый зверь. Поворот головы – в стекле открытой двери весь этот сполох красок: красной, белой, голубой, зеленой, оранжевой, – вся эта взбесившаяся палитра несется куда-то в сторону, влево. На миг кажется, что пространство расходится надвое, как разрываемый платок, а в середине остаешься только ты, неподвижный, грохочущий человек. Но все это только на миг. Человек устроен замечательно: в любую минуту он может увидеть предметы такими, какие они есть. Солнце – это не глаз и не зверь, а звезда средней величины. Земля вращается вокруг Солнца и вокруг своей оси. Березы и осины стоят на месте, а эти краски, летящие в сторону, – это отражение зимнего заката, нечеткое потому, что стекло покрыто льдом и копотью. Вот поезд действительно перемещается в пространстве со средней скоростью пятьдесят километров в час, а среди четырехсот его пассажиров имеется субъект, размышляющий в этот момент, счастлив он или несчастлив?
Алексей никогда не был счастлив полностью. Все ему чего-то недоставало. Скоро он полетит во Владивосток, потом увидит море, тропики, будет работать (в соответствии с вашими заветами, дорогой отец и учитель Дампфер), писать стихи, заниматься фотографией, мечтать о встречах. Счастье? Да, но Вера… А если бы с Верой все было хорошо, был бы он тогда счастлив? Вряд ли. Нашлось бы еще что-нибудь. Человек не может быть полностью счастлив, потому что он должен идти вперед.
Максимов выбросил сигарету, захлопнул дверь, секунду постоял в красноватом сумраке тамбура и прошел в вагон. Он увидел, что возле их мест толпится народ. Слышался рокот гитары. Карпов пел «Парня с Петроградской стороны». Рядом с ним сидела проводница, толстая девушка с льняными волосами и голубыми глазами.
– Макс! – крикнул Владька. – Обрати внимание на это дитя фиордов. Поморка! Северная девушка! Сольвейг, а?
– Ой, да ну вас! – Девушка вспыхнула и убежала.
…На полустанке не было платформы, и ребята, навьюченные рюкзаками, с лыжами в руках, стали прыгать вниз, как десантники из самолета. Из вагона им махали и кричали новые приятели – шахтеры из Донбасса, завербованные на Шпицберген. Тут же стояла с желтым флажком проводница. С грустью она смотрела, как выпрыгивают, даже не обернувшись, веселые попутчики. Вот так всегда.
Поезд пролязгал, простучал, сунул голову в лес, вскрикнул на прощание, вильнул хвостом и исчез. Мела пороша. Друзья огляделись по сторонам. Близ бревенчатого станционного здания сгрудилось десятка три избушек, над трубами которых трепались сизые клочья дыма. Горизонт был зубчатым: вокруг во всем великолепии стоял хвойный лес. Накатанная колея пряталась в нем.
Друзья надвинули шапки, положили лыжи на плечи и пошли к станции, скользя в своих тяжелых ботинках. С грохотом они ввалились в буфет и разбудили продавца, дремавшего за прилавком. Из-под халата у него выглядывала засаленная телогрейка, в недельной щетине слабо мерцали глазки. Буфет был засижен мухами. За стеклом стояло несколько бутылок шампанского, валялись две-три банки консервов.
– Откуда и куда, люди хорошие? – подозрительно мигнул буфетчик.
– Мы, дед, с Частой Пилы, – ответил Максимов.
– A-а… Ну как там?
– Чего?
– С промтоварами как там у вас?
– Блеск! Вот что, дед, вскипяти-ка нам чайку и отвесь полкило колбаски. Автобус на Круглогорье когда будет?
Буфетчик объяснил, что автобус будет не раньше чем через час, постоит здесь с полчасика и потом только тронется в обратный путь.
– Шассейка у нас никудышная. А в Круглогорье, граждане, хорошо. И масло вам, и сахар! Все через нас и мимо нас к ним идет. Строительство там.
Ребята решили идти на лыжах вдоль «шассейки» до тех пор, пока их не нагонит автобус.
…Они шли уже больше трех часов, а лесу все не было конца. Торжественно нависали над лыжней ветви елей. Ели, ели… Могущественное племя в богатых зеленых шубах с белыми выпушками, а среди них, как бедные родственники, зябкие осинки и березки. Временами в лесу попадались впадины, на дне которых угадывались замерзшие ручьи. Тогда лидер Владька Карпов усиливал темп, отклонялся в сторону и начинал крутить слалом.
Алексей, который ходил на лыжах гораздо хуже Карпова, уже порядком устал от бега, от тишины и заскучал от безлюдья, когда на фоне сплошной хвои мелькнула красно-желтая табличка автобусной остановки – визитная карточка прогресса.
– Все! – сказал Максимов и воткнул палки в снег. – Пусть занесут меня метели. «А жене скажи слова прощальные». – С добрым чувством он облокотился о столб. Столб был срублен, обтесан и врыт в землю людьми. Они, наверное, галдели и дымили махоркой, когда проделывали это.
– Притомился, витязь? – спросил Карпов. – Ну ладно, поищем жилья. Раз тут остановка, значит должно где-нибудь быть жилье.
– Чую запах! – по-сусанински завопил Максимов и добавил деловито: – Дымком потягивает. Щами.
– Селедочкой! – простонал Карпов.
– Перцовкой! – гаркнул Максимов.
– А может, тут резиденция этого… знаешь, с рогами, с хвостиком?
– Душу заложу! – рявкнул Алексей.
Из-за поворота дороги показался грузовик с крытым кузовом. Он шел медленно, погружался в ухабы и выныривал из них, как катер в тяжелых волнах. Ребята замахали перчатками и палками. Поравнявшись с ними, водитель открыл дверцу и молча уставился.
– Вы не в Круглогорье? – спросил Максимов.
– На Стеклянный я. – По лицу водителя было видно, что в нем борется любопытство с мужской суровостью.
– Эх, жаль!
– А чего? Залазьте, подброшу.
Он вылез из кабины, потоптался в снегу и потом, когда ребята уже взгромоздились в кузов, равнодушно спросил:
– Агитпробег, что ли?
– Нет, мы врачи.
– Ага, – сказал шофер так, будто теперь для него все стало ясно, как будто он привык видеть врачей, передвигающихся попарно в лесу на лыжах.
Грузовик начал карабкаться по ухабам довольно резво. Ребята катались на каких-то мешках и стонали от смеха. Вдруг машина покатила ровно. Карпов подполз к заднему борту и увидел внизу огромный карьер, желтые отвалы песка, копошащихся людей, грузовики, бульдозеры…
Машина мчалась с бешеной скоростью и через полтора часа въехала в поселок. Остановилась. Появилось розовое лицо водителя с сигаретой в зубах.
– Станция «Вылезай», – сказал он. – Вам к Са- ше, что ли?
– Что?
– Ну, к доктору нашему, что ли, в больницу?
– Вы его знаете?
– Кто его не знает!
Ребята попрыгали вниз.
– Тут близко. Советую по льду срезать. В березовой роще больница.
Максимов протянул ему четвертную. Водитель покосился на деньги, выбросил окурок и зашагал к машине.
– Эх, медицина! – протянул он как-то разочарованно.
Алексей хмыкнул, покрутил ассигнацию и почему-то сунул ее в карман Владькиной куртки.
Над Круглогорьем небо было чистым. Лишь маленькие, узкие тучки, как лодки, стремительно мчались по небу, словно пытаясь догнать сдвинутую к северу тяжелую армаду. Крепкий ветер господствовал здесь, шумел в проводах, клонил ели и веселил людей. Солнце висело за старенькой церковкой, делая ее загадочной. Косые лучи освещали крутобокий холм-погост, на котором крестики были словно вырезаны из фольги, словно дрожали на ветру.
Ребята пошли по мосткам, с интересом поглядывая по сторонам и вызывая любопытство редких прохожих. На них оборачивались, шептались за спиной, а когда они скатились на лед озера, к обрыву набежала кучка ребятишек.
…В этот час Зеленин выехал на лыжах на лед. Эти одинокие прогулки стали для него системой, но каждый раз, скатываясь с берега, он испытывал острую тоску. Прошло уже больше месяца после отъезда Инны, а он все еще не мог примириться со своим одиночеством. Теперь все: квартира, книги, клуб, лыжи – напоминало ему о жене, словно он прожил с ней большую жизнь. Работал он в это время как-то механически, с друзьями встречался редко и больше старался остаться один, для того чтобы вспомнить еще какое-то слово, какой-то жест, какой-то взгляд. Опять пошли письма и телефонные разговоры, эти жалкие суррогаты близости. Он похудел, беспрерывно курил, подолгу сидел в тишине, мечтал, вспоминал.
Вот и сейчас, скользя по накатанной лыжне, он смотрел себе под ноги, а видел желтые Иннины лыжи с черной каймой. Он остановился, снял шапку и подставил лицо ветру.
Двое людей с лыжами на плечах двигались по льду вдоль берега. Зеленин стоял в тени, а эти двое шли по кромке золотого сияния и отбрасывали длинные тени. Это молодые люди: они идут легко. Это веселые люди: один хлопнул другого по спине, тот на мгновение присел, будто корчась от смеха. Это не местные люди: слишком «мастерский» у них вид (узкие брюки, кепки с длинными козырьками, канадки). Это… Зеленин испустил вопль, подбросил высоко вверх малахай, не поймал его и помчался вперед.
…Карпов встал, поправил воображаемый галстук, одернул воображаемый фрак, щелчком сбил с плеча пылинку и произнес спич:
– Дорогие сэры! Ты, высокочтимый наш хозяин Александр Круглогорский, и ты, Алеша Попович, солнце Частой Пилы и гроза амбарных вредителей, и я, ваш скромный слуга, благороднейший из благородных, храбрейший из храбрых, именуемый в народе Владиславом Безупречным! Заткнись, Леха! Сейчас я предлагаю вам проявить самопожертвование и героизм и отвлечь свои алчные взоры от этого исторического стола, заваленного окороками, омарами и кильками, заставленного бургундским и кахетинским. Я предлагаю вам, сэры, устремить свои взгляды в прошлое, а равно и в будущее, дабы… Дашь ты договорить, плебей, или нет?
– Заткни фонтан! – угрожающе проворчал Максимов.
– Ребята, выпьем за дружбу, – тихо сказал Зеленин и встал.
– Виват! – закричали все разом, и каждый подумал, как хорошо, что Сашка снова пришел на выручку и без дымовой завесы шутовства сказал то, о чем думал каждый.
…Зеленин тихо рассказывал Максимову о своей жизни. Карпов вышел на улицу прохладиться.
– …Ты был прав в одном, Лешка, – говорил Александр, – нужно жить в полную силу, выжимать максимальное число оборотов. Но главное в том, куда направить свою энергию. Не скажу, что для меня уже все ясно, но я понял, что всегда буду жить среди людей и для людей. Эти месяцы были для меня вроде эксперимента. Ты смеешься?
– Нет, – ответил Алексей.
– Понимаешь, я грущу сейчас, тоскую по Инне, но временами вздрагиваю, как в ознобе, от ощущения счастья. Не могу объяснить тебе. Тебе это особенно трудно объяснить. Ты, наверное, снова начнешь издеваться над шелухой высоких слов. А другими словами я не могу этого передать.
– Напрасно ты думаешь, что я буду смеяться. Я тоже экспериментировал все это время, но по-другому. И теперь, кажется, начинаю с опозданием на десять лет усваивать азбучные истины. Цинизм – удобный щит, Сашка, от него трудно отказаться. Но, видимо, у каждого наступает такое время, когда он понимает, что нельзя оставаться небокоптителем. А ты счастлив оттого, что вошел, как болт, в эту хитрую машинку – жизнь. Правильно я понял?
– Да! – воскликнул Саша. Он был радостно поражен словами друга. Кажется, Лешка набил-таки себе шишек, блуждая. – Как я счастлив, Алексей, что ты все понял!
– Перестань! – резко оборвал его Максимов. – Я не понял еще всего и вряд ли пойму. Временами меня охватывает жалкая паника.
– Это у всех бывает, – глухо ответил Зеленин, – но ведь у нас же есть, понимаешь ли, мужество!
– Зачем нам это мужество? Зачем нам всем наши замечательные качества? Есть у Франса в «Восстании ангелов» такое… Кто-то зажигает спичку, смотрит на огонек и думает: может быть, в пламени этом миллионы галактик, несметное число звезд и планет, где расцветают и гибнут цивилизации, где проходят миллионы лет? Через секунду спичка гаснет, и в этих мирах разражается космическая катастрофа. Слышишь, Сашок? Это так непонятно, что руки опускаются.
Неожиданно Максимов услышал смех. Сначала неуверенный, хрипловатый, а потом раскатистый.
– Ой, Лешка, – задыхался Зеленин, – ну тебя к черту! Что же ты предлагаешь, чтобы все жители Земли тихонько легли, созерцали свой пуп и вздыхали над тайнами бытия?
Впервые в жизни Сашка попытался высмеять Максимова. Это было невероятно, но тот только виновато кашлянул и сказал:
– Конечно, чушь. Я сам понимаю. Глупо, смешно и до предела эгоистично. Но что делать?
Послышался голос Карпова:
– Эй, жалкие бюргеры! – Он вошел и бесцеремонно зажег спичку. – Бюргеры! Улеглись в такую ночь!
– Что ты предлагаешь? – деловито спросил Максимов.
– Я предлагаю легкой кавалькадой промчаться по окрестным весям и спеть серенаду Снежной Королеве. А потом рыбку в проруби половить.
– Дельная мысль! – воскликнул Алексей и начал одеваться.
Ночь была сказочной, густо намалеванной чуть подсиненными белилами на черном фоне. Она ударила им в глаза, когда они выбежали на крыльцо, и потянула за ноги в свою глубину. Спустя минуту глаза привыкли и различили абстрактный орнамент лунного света на снегу, мелкую россыпь звезд, контуры домов. Максимов втянул носом воздух, почувствовал необъяснимый, таинственный запах весны. Он ощутил глубину ночи и необъятность Земли, близость весны, близость любви и дальней дороги, ощутил свою молодость и силу.
Коллеги
Утром, в одиннадцать часов, когда они сидели за завтраком, зашел Зеленин. Он поднялся, как обычно, в семь часов и уже закончил обход больных.
– Привет, – сказал он. – Что собираетесь делать?
– Как что? Поедем кататься.
– Завидую! А мне на прием идти.
– Ну-ну, – буркнул невыспавшийся Карпов.
Саша смущенно потоптался, кашлянул и вздохнул.
– Очень интересные есть у меня больные, – промямлил он.
– Владя, передай-ка мне масло, – сказал Алексей.
– Такие сложные больные, вы себе не представляете!
– Что это там, шпроты? Давай сюда!
– Уверен, что любой стоящий врач заинтересовался бы этими больными.
– Шпрот, товарищи, любит, чтобы его ели с маслом.
– Вот, например, Иван Климаков. Очень странный анализ мочи, а клиники почти никакой.
– Налей-ка мне чаю, Владя, только покрепче.
– Очень странная моча, – безнадежно вздохнул Саша.
– Слушай, хозяин! – возмущенно сказал Карпов. – Может быть, теперь, к чаю, скажешь несколько слов про дизентерию?
– Чего ты хочешь, рыцарь? Говори прямо, – сказал Алексей.
– Я думал, – нерешительно протянул Саша и вдруг, будто набравшись храбрости, зачастил: – Может быть, посмотрим больных вместе, а, ребята? Так сказать, консультация столичных специалистов. Ты, Леша, как эндокринолог, ты же делал успехи в этой области, а Владик как высококвалифицированный хирург и уролог.
– Как вам нравится эта наглость?! – воскликнул Карпов. – «Леша», «Владик» – тон-то какой! Я расцениваю это как попытку зверской эксплуатации заезжих туристов.
– Это не совсем так, друзья, – протянул обескураженный Зеленин.
– А по-моему, это забавно, – проговорил Максимов.
– Конечно, – обрадовался Саша, – это же страшно весело! Значит, договорились?
– Как с оплатой? – подмигивая Алексею, спросил Владька.
Саша растерянно заморгал.
– Оплата? Конечно, оплатим. Я не подумал об этом. – И, поняв шутку, в тон Владьке ответил: – Что-нибудь придумаем, проведем по безлюдному фонду.
Владька захохотал:
– Люблю я этого дурака Сашку Зеленина.
По поселку были разосланы сестры и санитарки собирать больных. Вскоре в амбулатории образовалась небольшая очередь «сложных случаев». По дороге ребята еще немного поворчали что-то насчет «пауков, таящихся в глуши и затягивающих в свои сети…», но, придя в амбулаторию и увидев больных, стали серьезными. Тут дело уже было нешуточным – медицина есть медицина. Они разобрали халаты и уселись за столы. Карпов некоторое время ошарашенно смотрел на Дашу, но потом вздохнул и взялся за истории болезней. Максимов лихорадочно перебирал в уме свои познания по эндокринологии. Во время работы в порту он меньше всего думал об этом.
Зеленин был счастлив. Он называл друзей по имени-отчеству, обстоятельно докладывал о больных, высказывал свои суждения и почтительно замирал, когда Владька или Алексей начинали обследование. Потом пришло увлечение. О каждом больном спорили до хрипоты. Многое прояснялось для Зеленина. Ум хорошо, а три – лучше.
Всех сложных больных из поселка они разобрали в тот же день. Зеленин наметил дальнейшую программу: втроем они обойдут на лыжах окрестные колхозы, лесные командировки и строительства.
– Мы будем сочетать приятное с полезным, – сказал он.
– Диагностические набеги, – засмеялся Максимов.
На третий день после приезда в Круглогорье они возвращались с дальнего Гим-озера. Они шли по своей же лыжне и потому развили хорошую скорость. Карпов, как всегда, возглавлял, остальные двигались за ним в одном темпе, в точности повторяя взмахи его рук и стремительный шаг. В лесной тишине слышалось только поскрипывание лыж, креплений и дыхание людей. Все чаще в стене леса мелькали голубые прорези, и вот лыжники вынеслись на голый крутой холм, под которым в зябком свете ежилось Круглогорье. Огромное снежное пространство окружало поселок – крохотный пятачок. Друзья сгрудились на вершине холма и остановились. Страшновато было сразу, не подумав, бросаться под такой уклон.
– Пари, что не свалюсь! – предложил Карпов.
Зеленин тронул Максимова за плечо:
– Лешка, действует на тебя это?
– Что «это»?
– Вот это, Русь северная?
Максимов пожал плечами и усмехнулся:
– Ты же знаешь меня, брюзгливого горожанина, поклонника мокрых переулков и модернизированных пивных.
– Ну посмотри на это! – Зеленин палкой показал в сторону.
На соседнем холме стояла церковь. Высокие белые стены ее с проступающей кое-где красной сеточкой древней кирпичной кладки строго поднимались вверх гладкими полосами и лишь на самом верху украшались скупыми разводами. У Максимова захватило дух. Он ощутил малознакомый гул в душе, какой-то древний призыв, и словно воочию увидел осатаневших от борьбы за жизнь лапотников, воинов с прямыми прядями волос и женщин с провалами черных глазниц, поднимающихся на холм, чтобы броситься в ноги своему строгому Богу.
– Ты слаб в коленках, Макс! Смотри! – сказал Владька и скользнул вниз.
– Что скажешь? – Зеленин взглянул Максимову в лицо. – Зябко стало? Какая гармония, правда? А ты бы видел роспись внутри!
– Да, – проговорил Максимов, – сила! А такие детали на этом фоне тебе не кажутся лишними? – спросил он и показал в сторону Стеклянного мыса, где желтела горстка бараков и поднимались над лесом три башенных крана.
Зеленин засмеялся:
– Чудак! Приезжай сюда через три года, посмотришь, каким станет край.
– Через три года? Ладно, заеду.
«Через три года, – подумал он, – ты сам, рыцарь, забудешь эти благолепные места. Три года! Поступишь в аспирантуру – и все…»
Глубоко внизу махал рукой крошечный Владька. Саша тоже подъехал к краю. Алексей еще раз взглянул на церковь. Не хочется съезжать с холма, не хочется расставаться с простором и простотой. Он окинул взглядом горизонт, и ему стало досадно оттого, что он не увидит этот край весной, летом и снова зимой. А через три года? Кто знает…
Вечером они сидели в столовой. Алексей и Сашка играли в шахматы. Владька, сидя на полу возле печки, настраивал гитару и бурчал что-то себе под нос.
– Давайте хоть в кино сходим, – сказал он.
– Сегодня в клубе танцы, – пробормотал Зеленин. – Это то, что осталось, и то, что уходит, цепляясь и брызгая слюной.
Максимов кивнул. Он именно на такой ответ и рассчитывал.
– Мы люди социализма… – начал Зеленин, но в это время послышался стук в дверь, и вошла Даша.
– Александр Дмитриевич, с брандвахты прибежали… Да, кажется, начались…
Зеленин сразу же стал задергивать «молнию» на куртке.
– Ах, черт, – пробормотал он. – Ах, черт, надо бежать!
– Куда?
– Да на брандвахту, нелегкая ее возьми! Роды начались у одного матроса. Что ты ржешь? Ну, женщина-матрос. Поперечное положение плода. Понимаете?
– А почему же ты ее в больницу не положил? – спросил Карпов.
– Отказалась. Муж не пустил, дубина этакая!
Он вышел вместе с Дашей, зашел в больницу за сумкой и договорился с сестрой, что она тоже придет на брандвахту, как только закончит раздачу лекарств и процедуры. Нахлобучил ушанку, перекинул сумку через плечо и вышел во двор. На земле уже лежали сумерки, а небо разливалось томительной зеленью. Над головой первая звезда словно шевелилась от легкого морозного ветерка. Зеленин на миг задержался, посмотрел в небо и почему-то вспомнил блоковский город, охваченный тревожным ожиданием таинственных кораблей. Он вздохнул и увидел, что на крыльце флигеля, широко расставив ноги, стоит Максимов.
– Ты что, Макс?
– Сашка, хочешь, я с тобой пойду?
– Думаешь, я сам не справлюсь?
– На всякий случай, а? И веселее будет…
– Спасибо, Лешка, ты лучше отдохни: завтра марш-бросок на Журавлиные.
– Давай-ка пойдем вдвоем, Саша, знаешь…
– А, перестань! – махнул рукой Зеленин и потрусил к воротам.
Максимов вернулся в столовую. Владька сидел на тахте, покуривал.
– Дней через десять, – сказал Алексей, – мы будем уже далеко друг от друга.
Он подошел к приемнику, включил его, пошарив на длинных волнах, нашел Москву. Звуки большого зала вошли в комнату. Отчетливо слышалось покашливание и хлопанье стульев.
– Начинаем заключительный концерт фестивального конкурса. Выступают участники студенческой самодеятельности города Москвы…
Пауза.
– Студентка Московского университета Инна Зеленина исполняет ноктюрн Шопена.
Максимов ахнул, Карпов вскочил.
– А Сашка-то, Сашка… Проклятие!
– Тише!
Удар ножа
Зеленин подходил к пристани. Безлюдная, преображенная толстыми сугробами, она была печальна. Метрах в пятидесяти от берега темнели тела барж, находившихся во льдах на зимнем отстое. Он решил пойти кратчайшим путем, мимо складов, выбраться на озеро и по протоптанной на льду тропинке добраться до брандвахты.
Вокруг стояла настолько плотная тишина, что казалось, уши заложены ватными тампонами. Чтобы рассеять это ощущение, Зеленин начал прислушиваться к скрипу снега под ногами и неожиданно различил посторонний звук. Это был храп. Сторож Луконя сидел, завернувшись в свой могучий тулуп, возле стены одного из складских зданий. Голова его бессильно свисала набок. Открытый рот чернел среди серой бороденки, как нора.
– Опять поднабрался, – подумал вслух Зеленин. Он хотел разбудить Луконю, но, решив, что тот все равно сразу же заснет, прошел мимо и свернул за угол. И тут он снова услышал звук – вороватый стук железа по железу. Это был звук активной преступной жизни. Звук трусливый и в то же время угрожающий – не подходи! Зеленин ускорил шаги и увидел у дверей склада две копошившиеся фигуры. В желтом пятне фонарика – огромный висячий замок.
«Я иду на вызов, меня ждет роженица», – подумал он, вздрогнул, почувствовав свое одиночество, и гаркнул:
– Стой!
Темные фигуры бросились в разные стороны. Одна юркнула за угол склада, другая метнулась к озеру и скатилась под обрыв. Не отдавая себе отчета в происходящем, Зеленин побежал за этим вторым. Гнаться было трудно: ноги увязали в снегу. А тот уже выбирался на голый лед.
«Все равно уйдет, – подумал Зеленин. – Лучше пойду на брандвахту, а оттуда пошлю кого-нибудь в милицию».
Но в это время фигура впереди остановилась, обернулась. Лунный свет сделал ее рельефной. Александр узнал четырехугольные плечи и бычий наклон Федьки Бугрова. Федька всмотрелся, потом чиркнул спичкой, закурил и спокойно пошел на Зеленина.
«Поперечное положение – дело не шуточное. Надо повернуться и бежать на брандвахту. Не мое дело – бандитов ловить».
Зеленин зачем-то дрожащими пальцами туже затянул шарф, глубоко, до самых последних бронхов, вдохнул в себя морозный воздух и пошел навстречу Федьке.
– Стойте, Бугров! – сказал он, когда они сблизились. – Сейчас я вас передам сторожу.
– Да ну? – буркнул Федор и вздохнул. – Ничего не поделаешь, придется подчиниться.
Он сделал еще шаг к Зеленину, дохнул сивушно-табачным перегаром и с размаху ударил его по виску. Подбежал, ткнул упавшего сапогом в лицо и отскочил. Зеленин беспомощно ворочался на снегу. В глазах его колыхался красный туман. Откуда-то сверху, с края пропасти, донесся до него голос:
– Это тебе, вонючка, за польки-кадрили. А сейчас вставай и беги. Нашепчешь кому-нибудь – задавлю, как клопа.
Зеленин встал. Пошел на Федьку. Тот сделал шаг назад, взвизгнул:
– Уйди! Уйди от греха!
– Врешь, негодяй! – прошептал Саша.
Ударил Бугрова в лицо. И сразу же они одним бешеным, хрипящим клубком покатились по снегу. Улучив момент, Федька ногой отбросил Сашу от себя. Оба вскочили.
– Беги! – завопил Федька.
Александр снова, вытянув руки, как пьяный, пошел на него. Федька пригнулся к голенищу и метнулся вперед с финкой в правой руке.
Зеленин немо открыл рот, схватился за живот и в последний миг перед падением вытянулся, как струна. Из глубины его тела поднималось и закрывало все огромное красное облако. Прошла в мозгу медленная мысль: «Атомная бомба, что ли?» Зеленин упал. Красный дым клубился, конденсировался, ходил волнами. И вдруг появились и с бешеной скоростью полетели вниз фотоснимки, множество фотоснимков: Инна, мама, отец, друзья. Он пытался поймать хоть один из них, но тут схлынули красные волны. Появилось темно-синее небо. Звезды шевелятся. Тропики? Море, белые пляжи, пальмы… Сухуми, что ли? Радио… Да, громкоговорители на набережной. Трансляция концерта. Виолончель. Кого это она оплакивает? Уж не его ли? Уж не его ли самого, не его ли молодость, не его ли прощание с землей?
Потом небо почернело, стремительно снизилось и прихлопнуло его.
…Луконя так и не понял, отчего он проснулся. Зевнул. Прошелся вдоль склада, обогнул его. Высморкался на снег, посмотрел на озеро. Там, на льду, баловали два подгулявших парня. Луконя заинтересовался.
– Ишь ты, ишь ты! – пробормотал он.
Один из парней упал. Другой склонился над ним, потормошил и вдруг бросился прочь. Он понесся большими прыжками. Падал, полз и снова бежал. А второй лежал неподвижно.
– Ну и дела! – закричал Луконя, снял с плеча ружье и скатился вниз.