Порт – это тихая гавань
В конце ноября в одну ночь льды сковали акваторию порта. С моря к городу потянулись плотные сизые пласты тумана. Из глубины их доносились отрывистые гудки, завывание сирен, треск сокрушаемого льда. В залив выходили мощные буксиры. Там формировались караваны грузовозов. По проломанной буксирами дымящейся дорожке они шли в порт. Лихой карантинный катер уже неделю стоял на берегу, на слипе, стыдливо демонстрируя свое ободранное красное днище. Врачи выходили на прием судов в трюмах буксиров вместе с таможенниками, пограничниками, диспетчерами «Инфлота» и инспекторами по сельхозпродуктам. Жизнь стала какой-то хриплой, дымной, топочущей, зажатой туманом и льдом в тесные рамки практической необходимости. Но, кроме метеорологических факторов, было еще кое-что, что не позволяло отвлекаться.
В один из отвратительных предзарплатных вечеров Владька Карпов раздраженно махнул рукой и в знак полной капитуляции пришпилил кнопкой к стене последний «неразменный» рубль. После этого полез под кровать и выкатил оттуда свой знаменитый чугунок.
Если бы институтское начальство решило создать музей, чугунок товарища Карпова должен был бы занять в нем достойное место. Когда шесть с лишним лет назад вихрастый напуганный увалень ввалился в общежитие на Драгунской, в руках он держал огромный деревянный чемодан с висячим замочком (впоследствии чемодан этот был назван «шаланда, полная кефали»), гитару и чугунок в пластмассовой авоське. Прошло время. Владька изучил медицинские науки и бальные танцы, приобрел внешний лоск, но все так же неизменно в конце каждого месяца на громадной кухне общежития появлялся его чугунок. Любой мог подойти и бросить в трескучие пузыри то, что имел: пачку горохового концентрата, картофелину, кусок колбасы, кусочек сахара, огурец или листок фикуса. Любой мог подойти и налить себе тарелку «супчика» (так называл это варево Карпов). Котел стоял на малом огне с утра до глубокой ночи. Кому-то нравился этот способ кормежки, кто-то считал его экстравагантным, а для некоторых дымящаяся черная уродина на газовой плите была символом студенческого братства.
В то время, когда Владька занимался кулинарией, Максимов в умывальной комнате стирал под краном свою любимицу – голубую китайскую рубашку. Из чайника поливал ее кипятком, нежно, задумчиво тер, выкручивал, полоскал, что-то мычал. Неожиданно выпрямился, выпучил глаза и, глядя в зеркало, продекламировал экспромт:
Прислали мне мои друзья китайцы
Рубашку из своей большой страны,
И я купил ее в универмаге
И заправляю каждый день в штаны.
Дверь была приоткрыта, и слова гулко покатились по длинному коридору, в конце которого всегда царила сплошная мгла. Где-то скрипнула дверь, послышалось клацанье подкованных каблуков по паркету. Максимов выглянул и увидел Столбова, важно идущего в новом синем костюме и ярко-красных ботинках.
– Столб, спички есть? – миролюбиво спросил Максимов.
Столбов сунул прямо под нос Алексею зажигалку в виде пистолета.
– Ну, как жизнь? – спросил снисходительно.
Максимов прикурил, вернулся к умывальнику и буркнул:
– Бьет ключом, и все по голове.
Только лишь с Петей, этим толстеющим жеребцом, и стоило разговаривать о жизни!
Столбов, несколько обескураженный тем, что зажигалка не произвела на Максимова особого впечатления, пошел к Владьке. Карпов сидел боком к электроплитке, помешивал в чугунке, а в правой руке держал журнал «Польша». Жестом министра он показал Столбову: садитесь. Столбов взгромоздился на письменный стол Максимова и уставился на Владьку, который продолжал читать, не обращая на него никакого внимания. Столбов не мог понять этих двух парней, Лешку и Владьку, как, впрочем, и всю их компанию, но что-то иногда тянуло его к ним. Они способны целый вечер просидеть в комнате, напевая под гитару или бубня стихи, за девочками бегают напропалую, но как-то без толку. Столбов любит порядок, чтобы все было как положено. Любит здравый смысл. Любит рентабельность. Он тоже может проболтать с девчонкой пару часиков и даже стишок ей ввернуть («Любовью дорожить умейте, с годами дорожить вдвойне…»), но только если уверен, что игра стоит свеч. А эти? Зарплату рассчитать не могут. Опять сидят на бобах. Столбов этого не любит. Он любит расчет, уют, тепло, любит хорошую пищу.
– Ну, как жизнь молодая? – спросил он у Владьки.
– Жизнь моя, иль ты приснилась мне? – вздохнул Карпов и, посмотрев на часы, стал бросать в чугунок картофелины.
В дверях показался Максимов. Бодро крикнул:
– Маша, готов супчик?
«Машей» в общежитии называли дежурных по комнате. Карпов засуетился, расставляя на столе тарелки.
– Я сервирую на две персоны, – сказал он Столбову. – Думаю, что вы, сэр, после обхода своих владений вряд ли окажете честь нашему скромному столу.
– А что ты думаешь? – горделиво пробасил Столбов. – Сегодня в четвертой меня таким эскалопчиком угощали – прелесть! Сплошное сало. И пива полдюжины с заведующим раздавили.
– И все бесплатно? – спросил Максимов.
– Мой милый, да ты, я смотрю, страшный наив. Кто же начальников за деньги угощает? А я как-никак нача-а-а-альник!
Страшно довольный, он расхохотался. Никогда Петя Столбов не думал, что после окончания института попадет на такое теплое место.
– Я и смотрю, что ты разжирел, – сказал Максимов, – но это тебе нужно. При таком росте хорошенькое пузо – и сразу начнешь продвигаться по службе.
– Но-но, без хамства! – буркнул Столбов.
Алексею хотелось есть, а не ругаться с Петей. Он принялся за «супчик».
– Ну как? – спросил Карпов не без волнения.
– Похоже на харчо, – серьезно ответил Лешка.
Владька просиял:
– Оно так и задумано. Дорогой Макс, я счастлив, что у тебя тонкий вкус гурмана.
Пока ребята ели, Столбов истуканом сидел на столе. К концу трапезы в комнате появился гладко выбритый и прилизанный Веня Капелькин.
– Хелло, комрадс! Можно к вам?
Капелькин приходил в «бутылку» почти каждый вечер. Он называл ее по-своему – «каютой ППР», что означало «посидели, потрепались, разошлись». Рассказывал старые анекдоты и новейшие портовые сплетни. Работал он сейчас в секторе санпросветработы карантинно-санитарного отдела и все делал для того, чтобы вернуть потерянное доверие. В горячке общественной работы метался из комнаты в комнату, на каждом собрании выступал с пламенными речами, в каждую стенгазету писал статьи, в основном о борьбе за трудовую дисциплину. Он стал смирным и теперь уже почти не вспоминал о «высоком паренье своей души».
– Что у вас слышно о визах, мальчики? – спросил Капелькин.
Максимов пожал плечами:
– Ровным счетом ничего. Молчат – и крышка. Наверное, до весны.
– И с тех пор с весенними ветрами… – заголосил Карпов. – Звучит?
– Владя, ты не ты – Карузо. Да, честно говоря, надоело заниматься санитарией. Скорей бы в море.
Карпов снял со стены гитару, стал ее настраивать, потом ударил по струнам:
Одесса, мне не пить твое вино
И не утюжить клешем мостовые…
– А мне все равно, – сказал Столбов, – мне и тут неплохо. Плевать я хотел на море! Сам посуди, – обратился он к Капелькину, – прописочка у меня постоянная, питание бесплатное, зарплата целиком остается. На кой черт мне еще отрываться от цивилизации?
– Действительно, зачем тебе море, Петечка? – ехидно сказал Максимов. – Ты теперь дорвался до сладкого пирога и жрешь, как видно, с упоением. Смотри только не подавись.
– Знаешь что… – Столбов угрожающе выпрямился. – Знаешь, Лешка, ты когда-нибудь у меня напросишься! Ты-то сам не за сладким ли пирогом кинулся, не за легкой ли жизнью? Корчит из себя святого, демагог!
– Мне легкая жизнь не нужна, – крикнул Максимов, – мне нужна интересная, опасная!
– Опасная! – захохотал Столбов. – Так тебе на каравеллу надо какую-нибудь. Спроси-ка лучше у Веньки, какая у нас будет опасная жизнь. Качайся себе, как в гамаке, дрыхни и жри. Вот и все. Это тебе не то что на сельском участке где-нибудь вкалывать, вроде кореша твоего Сашки Зеленина. – Он слез со стола, подошел к Максимову и похлопал его по плечу. – Так что, брат, заткнись. Мы с тобой одного поля ягоды! Оба любим рябчиков в сметане.
Максимов с силой оттолкнул его от себя:
– Столб, я не переношу тебя. Ты знаешь? Ну вот и убирайся, пока не подавился эскалопчиком из собственного языка.
– Может быть, устроим бокс? – мрачно спросил Столбов.
– Охотно. – Максимов стал засучивать рукава.
– А молодого коногона несут с разбитой головой… – меланхолически пропел Карпов.
– Публика! Интеллигенция! Чтоб вас!.. – заорал Столбов и зашагал к двери. Вдогонку ему зарокотали струны:
Не уходи, еще не спето столько песен,
Еще дрожит в гитаре каждая струна…
Капелькин следил за этой сценой, словно за возней ребятишек. После ухода Столбова он сказал:
– Да, мальчики, Петя Столбов – человек серый, как штаны пожарника. Между прочим, говорят, он закрутил роман с заведующей одной столовой. Она и деньжатами его снабжает и всем прочим. Словом, как у Маяковского. Дурню снится сон: де в раю живет и галушки лопает тыщами.
– Орангутанг, – сказал Максимов, успокаиваясь, – что с него возьмешь? Меня возмущает только то, что он и всех других считает созданными по своему образу и подобию. Но, между прочим, Веня, мне еще кто-то недавно говорил, что к врачу на судне относятся, как к бесплатному пассажиру. Правда это?
– Ерунда. Работы маловато, но что за беда? Дело не в этом, мой друг. Легкая жизнь! Ты боишься этих слов? Напрасно. Ведь жизнь-то у тебя одна, одна-единственная, такая короткая. Понимаешь? Пусть она будет легкой. Только люди по-разному понимают это. Для Петечки это одно, а для нас с тобой легкая, красивая, увлекательная жизнь – это другое. Плавание, ребята, – это знаете, что такое? Эх, ребята! – Он вскочил, зажмурил глаза, щелкнул пальцами и потянулся. – Для меня это идеальный образ жизни. Представьте: две недели изнуряющей качки, тоски, но вот ночью небо на горизонте начинает светлеть, и медленно из воды встает сверкающий порт. А возвращение на родину, в Питер? Год болтался черт знает где, приходишь… Здорово сказано: «И дым отечества нам сладок и приятен…» А тут, на причале, – цветы, улыбки, друзья, женщины… И ты в центре внимания, ты живешь в сотни раз ускоренным темпом, горишь, как пакля. А после снова сонная качка, волны, чайки, весь этот скудный реквизит. Впрочем, на первых порах и это приятно.
– Ну а случаи у тебя какие-нибудь были? – спросил Карпов.
Капелькин хохотнул:
– Еще какие! Однажды в Риге выходим мы со вторым помощником из ресторана «Луна»…
– Ну тебя к черту! – засмеялся Карпов. – Я имею в виду медицинские случаи.
– А! Были, конечно. Но мне везло: всех тяжелых удавалось сразу же сдать в порты. Конечно, риск есть, но зато… Эх, – он ударил кулаком о ладонь, – вырвусь и снова в море! Не могу, ребята, на службу ходить и высиживать положенное время.
– Я недавно твою статью читал о трудовой дисциплине, – сказал Максимов. – Иль это не ты писал?
– Тактика, брат. Должен же я поднять наконец свои акции!
Максимову стало противно. Писать одно, а думать другое? Этого он все-таки не мог принять. А все остальные Венькины рассуждения? Далеко ли они ушли от взглядов Столбова? Максимов вкладывал в свое понятие о «напряженной, счастливой, взволнованной жизни» что-то другое. Да, конечно, труд. Необходимый компонент. Но труд, который только приятен, который только интересен, и никакой другой. Эге, малый, ты хочешь сразу оказаться в коммунизме? Наше время для тебя грязновато? Был бы здесь Сашка, он бы сейчас развернул свою философию о взаимной ответственности поколений. А может быть, он и прав? Скажем, если бы декабристам не захотелось погибать на Сенатской площади, свободолюбивые идеи медленнее распространялись бы в России, и революция, может быть, задержалась бы на несколько десятков лет. По Сашке, и перед декабристами мы в ответе и обязаны двигать дело дальше. Черт знает что! Значит, жить для потомков ради предков? А самим? «Ведь жизнь-то у тебя одна-единственная, такая короткая…» Какой странный тон был у Веньки, когда он произнес эти слова! Словно перед ним приоткрылось то, чего никто не хочет видеть.
Значит, не нужно усложнять этот свой короткий отпуск из небытия? Жить себе в свое удовольствие, гореть, наслаждаться? Огибать камешки?
Такие смутные мысли блуждали в голове Алексея, когда он, развалясь на койке, отстукивал на подоконнике ритм Владькиной песенки. Капелькин углубился в журнал «Польша». Карпов тихо перебирал струны. Вдруг гитара возмущенно загудела и задребезжала, будто ее разбудили грубым пинком.
Поговори-ка ты со мной,
Гитара семиструнная, —
отчаянно завопил Владька, —
Вся душа полна тобой,
А ночь такая лунная!..
В коридоре раздался телефонный звонок. Максимов, точно в нем развернулась пружина, сиганул с койки и в два прыжка оказался за дверью.
– Странно, – проговорил Карпов, – с Максом что-то происходит. Часто стал исчезать, к телефону прыгает, как блоха. Влюблен?
– Неужели он тебе не говорит? – спросил Капелькин.
– Он скрытный, черт.
Алексей в это время, прикрыв ладонью трубку, стоял у телефона.
– Можно попросить доктора Максимова?
«Напрасно она пытается изменить голос, Владька узнал бы ее так же легко, как и я».
– Мадам? – сказал он.
– Лешка, это ты, – засмеялась Вера. – Я говорю из библиотеки.
– Из Публичной? Хорошо, я буду ждать около подъезда через час.
Он вбежал в комнату, схватился за рубашку. Сы- рая, а все остальные в грязном.
– Владька, дай-ка мне свою рубашку.
Карпов вздрогнул и умоляюще взглянул на него:
– Макс, две недели я хранил ее под подушкой. Неужели ты… Хочешь, возьми мой свитер?
«Как будто Вера не знает твоих свитеров».
– У меня есть чистая рубаха, – сказал Капелькин. – Только нужно погладить. Принести?
– Не надо, я пойду в своем свитере. Слушай, Вениамин, раз уж ты сегодня такой добрый, может быть, одолжишь на один вечер свой экзотический шарфик и пятьдесят рублей?
Алексей заметался, вытаскивая из чемодана свежие носки, освобождая от газетной оболочки висевший на стене костюм и одновременно пытаясь взболтать пену в мыльнице.
– Интересно, – проговорил Карпов, – что это находят девушки в таких суетливых и напуганных парнишках?
Максимов запнулся и взглянул на друга. Тот стоял в одних трусах у стола и гладил брюки. На его стройных ляжках пружинились мускулы.
– Не все же вам, гусарам, – смущенно проворчал Алексей.
«Кажется, Владька предлагает раскрыть карты. Нет, это невозможно».
Через двадцать минут друзья выскочили на шоссе. Вокруг шеи Максимова был обмотан шикарный норвежский шарф. Капелькин на прощание поразил его, сказав:
– Дарю. Не надо слез. У меня есть еще один.
– Отразим ли я? – спросил Максимов у Карпова.
– Что ты, Макс! Ты первый парень на Частой Пиле.
Они пустились бегом. Теперь они уже знали все ходы и выходы порта и научились сокращать расстояние, пробираясь через путаницу железнодорожных путей. Сегодня особенно повезло: они прицепились к медленно идущему составу, который за десять минут довез их до главных ворот. Здесь Карпов сел в трамвай, а Максимов в автобус.
Осень, весна?
Зябко поеживаясь, Максимов прохаживался возле Публичной библиотеки. Туман значительно поредел, и в высоте даже различались холодные, как снежинки, звезды. Однако помпезные фонари все еще были окружены оранжевыми кольцами и высились вокруг, как обалдевшие полководцы древности. Массивные двери библиотеки ни на минуту не оставались в покое. Здесь публика была иной, чем в студенческом филиале на Фонтанке: солидные мужи с тяжелыми портфелями, деловые, быстрые женщины, заморенные аспиранты в цигейковых шапках. «Сплошные преподаватели», – усмехнулся Максимов, подавляя в себе оставшееся от школы инстинктивное желание спрятать окурок в рукав.
Наконец дверь открылась в тридцать девятый раз, и появилась Вера. Она подбежала к нему и сунула в руки свою папку.
– Подержи. Я не успела даже надеть платок.
– До скольких ты свободна сегодня?
– Хотя бы до двенадцати! – сказала она с вызовом.
– Ого! Большой прогресс, – усмехнулся Максимов.
Они пошли через сквер в сторону Фонтанки. Вера молчала. Ее смелый и веселый голос по телефону неприятно удивил Максимова. Молчание было более естественным.
Сегодняшняя их встреча была четвертой после того, как Максимов решил «рассказать все». В первый раз Алексей пришел прямо к ней домой, увидел, что мужа нет, обрадовался, испугался, разозлился и нелепейшим образом пригласил ее в кино. Весь вечер Вере пришлось выслушивать нахальные шуточки, глупые каламбуры и мрачные размышления. На большее у него не хватило пороха. Второй раз он позвонил ей в воскресенье, и они провели вместе странный день, тянувшийся без конца. Они блуждали по сырым улицам и оказались на Крестовском острове. В парке Победы деревья гордо сражались с морским ветром. Они гнулись, как мачты, но неизменно держали на своих ветвях сигнал, составленный из уцелевших листьев: «Погибаю, но не сдаюсь!» – «Погибаю, сдаюсь», – думал Алексей, глядя в ставшие вдруг озорными Верины глаза. Она вела себя как девчонка, как первокурсница Вера, баскетболистка и егоза. Правда, когда они оказались на самом верху бетонного холма стадиона, в эпицентре ветряной оргии, она посерьезнела, взяла Максимова за руку и стала что-то говорить с явным расчетом на то, что услышать ее трудно. Каждое слово в тот день было подобно заголовку книги: интриговало, но не раскрывало смысла. Максимов не мог поверить ничему. Его убедила в догадках только последняя фраза Веры. Не доходя двух кварталов до дома, она остановилась и сказала:
– Дальше не ходи.
Значит, он не просто друг! И она, кажется, тоже поняла все. В третий раз они остановились там же, и тогда Алексей взял ее за руку, увел в какой-то подъезд и молча стал целовать. Кто-то прошел мимо, оглушительно лязгнула дверь лифта. Вера беспомощно сгорбилась и вышла из подъезда. Он смотрел ей вслед с ликующим чувством, к которому примешивалось немного жалости и капля злорадства. Она в его руках, это ясно. После этого прошло больше двух недель. На телефонные звонки она отвечала сухо, от встреч отказывалась, а сама позвонила в первый раз только сегодня.
– У тебя сегодня довольно импозантный вид. Красивое кашне.
– Его подарил мне чиф с парохода «Новатор», старый татуированный морской бродяга.
– С серьгой?
– Что?
– В ухе у него серьга?
– Ну конечно. А на боку кортик. И деревянная нога. Настоящий Джон Сильвер.
Туман рассеялся окончательно. Оказалось, что над шпилем Инженерного замка висит новенькая, словно протертая песочком, луна. В путанице стволов и ветвей Летнего сада, в лунных пятнах белели статуи. Казалось, что по саду бродят весенние призраки. Перелетевший через Неву неожиданно теплый ветер усилил это весеннее ощущение. Темно-синее небо было настолько глубоким и пронизанным невидимым светом, что стало ясно: звезды – это небесные тела, а не просто блестки, рассыпанные по бархату.
– Ну… как твоя работа?
– Спасибо. Подвигается.
– Я даже не знаю, что у тебя за тема.
– Рассказать?
– Не надо.
Максимов прислонился к парапету и закурил. Он никак не мог отделаться от чувства неловкости. Странно, раньше этого не было. Раньше была другая Вера. Стыдясь самого себя, он рисовал в воображении романтические сцены с ее участием. Сейчас присоединилось нечто другое. Каждый миг он ощущал, что рядом с ним находится женщина, любимая женщина, которую он уже держал в объятиях и целовал.
– Лешенька, – вздохнула Вера и прижалась к нему.
Сигарета полетела в Фонтанку. В десяти сантиметрах от своего лица он видел большие дрожащие глаза. Он стал целовать их. Скрипнула ось земли, и планета отлетела куда-то в сторону. Мир изменился, замелькал. В центре Вселенной, пронизывая Млечный Путь, выросла и зашаталась гигантская тень влюбленной пары. Попробуйте осудить! Попробуйте осквернить! Попробуйте оклеветать!
…Они прошли по мосту через Фонтанку и углубились в густонаселенные кварталы. Моховая, Гагаринская… В сотнях окон под оранжевыми, голубыми, зелеными абажурами шевелились умиротворенные люди, у которых все идет как по маслу, которые не путались, не дичились, а вовремя нашли друг друга и спокойно заселили эти дома.
– Что же, пойдем в кафе?
– Нет.
– Боишься, что нас увидят вместе?
– Ничего я не боюсь. Хочу быть только с тобой.
– Все равно, зайдем хотя бы сюда. Здесь никого нет.
Они остановились возле крохотного магазинчика, над дверью которого светились красные буквы: «Соки. Мороженое». Внутри действительно не было никого, кроме продавщицы. Застекленный прилавок представлял собой груду не нашедшей употребления роскоши. Здесь были ликерные бутылки в виде пингвинов, громадные, как древние фолианты, коробки ассорти с изображением витязей, фарфоровые статуэтки. Слева от этой выставки размещались разноцветные конусы соков. В углу заведения стоял один-единственный мраморный столик на железных неуклюжих ногах. Под столиком демонстративно, этикеткой вверх, валялась пустая поллитровка.
Вера села, сняла с головы платок и медленным движением поправила волосы. У нее был отсутствующий, будто пьяный вид.
– Что у вас есть выпить? – спросил Алексей у буфетчицы.
– Только шампанское, – сильно подмигивая, ответила буфетчица. Максимов непонимающе поднял брови. Тогда она прельстительно улыбнулась и, сохраняя лишь видимость конспирации, показала ему бутылку «Московской особой». – Для хорошего человека найдется и покрепче…
Максимов отрицательно покачал головой. Он взял бутылку шампанского, две порции мороженого, два пузатых фужера, расставил все это на столе, взглянул на Веру, и сердце его захлестнула неслыханная волна нежности к этой умнице, чистюле, профессорской дочке, которая сидит сейчас напротив него, касаясь туфелькой поллитровки, не замечая свалявшейся уличной грязи на кафельном полу случайной забегаловки.
– Шампанское, – сказал он. – Очень глупо?
– Почему же? Наоборот, – улыбнулась она.
И, не отрывая глаз друг от друга, они сделали первый глоток. В этот момент буфетчица включила радио. Возможно, она сделала это из деликатности, чтобы влюбленные говорили, не боясь быть услышанными. Возможно, равнодушно повернула рычажок, от нечего делать. Но так или иначе, в заведение влетели и заметались от стены к стене тревожные звуки Двенадцатого этюда Скрябина. Алексей вздрогнул. Он вспомнил, как несколько лет назад в Большом зале филармонии он впервые услышал это, как впился в колонну, оставив на ее целомудренном мраморе чернильные следы от своих студенческих пальцев. Почему могут звуки, которые суть не что иное, как колебание воздуха, проникать так глубоко в человека, властвовать над ним, намекать, напоминать и звать? Как мог сотворить такие звуки обыкновенный человек, существо, физиологически однотипное сотням миллионов своих собратьев? Почему вообще одни люди сочиняют музыку, раскрывают сердца своих братьев для любви, героизма, верности, а другие с тупым равнодушием поднимают автоматы и, соревнуясь в меткости, истребляют своих братьев, своих безоружных братьев?
– Интересно, кто это: Рихтер или Гилельс? – сказала Вера.
Алексей приподнял бокал и накрыл ладонью ее руку:
– Давай выпьем за что-нибудь, провозгласим тост!
– За что?
– Ну… за наше будущее. И потом… Я еще не сказал тебе, что я тебя люблю.
– Ой, Лешка, – рассмеялась Вера, – а я-то весь этот вечер подозревала тебя!
– Скажи, Вера, а раньше ты не знала?
– К сожалению, нет, – печально произнесла она. – А почему ты сам?..
– Потому что у тебя были разные ребята, а потом и Владька.
– Это потому, что у тебя была Вика и прочие.
– Это правда?
– Да.
Они смотрели друг на друга и вспоминали прошедшие годы, в течение которых почти ежедневно встречались, но не так, как хотелось обоим. Вера удивлялась, как это она, обычно чуткая на такие вещи, не смогла понять, что грубовато-приятельское обращение Максимова – это только маскировка, и Алексей клял себя за то, что не смог разгадать ее быстрых, удивительных взглядов. А теперь, когда они, блуждавшие окольными путями, вдруг увидели друг друга так близко, так доступно и бросились навстречу, задыхаясь, сбивая все на пути, им минутами чудилось, что расстояние не сокращается, что все это похоже на бег по деревянному барабану.
– Слушай, Вера, я тебя сейчас удивлю.
Максимов, волнуясь, чиркнул спичкой, закурил и неестественным, насмешливым голосом стал читать:
В столовке грохот и рокот,
Запах борщей и каш.
Здесь я увидел локоны,
Облик увидел ваш.
В бульоне плавал картофель,
Искрился томатный сок.
Я видел в борще ваш профиль,
И съесть я борща не смог.
Быть может, вот так же где-то
В буфетах Парижа, Бордо
Стояли за винегретом Тургенев и Виардо.
«Тефтели с болгарским перцем», —
Вы скажете свысока.
Хотите бифштекс из сердца
Влюбленного в вас чудака?
Вера смеялась, но глаза ее дрожали.
– Это на первом курсе, я помню, – сказала она, – ты тогда страшно хамил, а я думала: откуда такой смешной? Так, значит, ты пишешь? Конечно, никто в мире об этом не знает? Это на тебя похоже. Прочти еще что-нибудь.
Максимов злился. К чему это мальчишество, эти стихи? Еще не поймет, вообразит, что он любил ее, как какой-то Пьеро, как тайный воздыхатель. Все-таки он стал читать.
В магазинчик со смехом ввалились четверо парней. Один за веревочку нес волейбольный мяч, в руках у других были спортивные чемоданчики. Сразу стало тесно, шумно и неуютно. Шуршали синие плащи; здоровые глотки работали на полную мощность: уровень абрикосового сока стремительно падал.
Вера вопросительно улыбнулась. Алексей пожал плечами.
– Плебей, я же говорил тебе, что Моню надо подстраховывать! – вдруг заорал один из парней.
Максимов и Вера встали. Вслед им понеслись восклицания:
– Ребята, мы спугнули пару голубков!
– Не чутко, товарищи, не чутко!
– А девочка ничего-о! Я бы не отказался.
Вера была уже на улице, но Максимов все-таки обернулся.
– Это ты сказал? – обратился он к тощему вы- сокому блондину.
Тот хихикнул и оглянулся на товарищей.
– Ну я. А что?
– А то, что я тебе уши могу оборвать за нахальство.
– Это ты-то?
– Вот именно.
– Да я на тебя начхать хотел.
– Сию же минуту извинись. Ну!
Двое парней угрожающе придвинулись, но четвертый отодвинул блондинчика и сказал:
– Спокойно, мальчики, этот играл за «Медика». Ты слышишь, не обижайся, Кешка у нас запасной. Кешка, извинись. Не дорос еще задевать игроков основного состава.
– Ну ладно, – буркнул Кешка.
Удовлетворенный, Максимов вышел на улицу, Вера, посмотрев ему в лицо, расхохоталась и погладила по щеке:
– Ерш! Что ты полез? Ведь они могли тебя избить.
– Это еще как сказать! – усмехнулся Максимов. – Да ты испугалась?
– Конечно испугалась. Еще бы, ведь ты был один.
Она взяла его под руку и взглянула сбоку на его лицо, которое не стало мягким от добродушной усмешки. Уже давно она заметила, что его лицо часто становится похожим на лицо боксера, выходящего из своего угла. Она знала, что в ситуациях, сходных с сегодняшней, Алексей никогда не уступит. Но она знала еще и другое. Знала, как доверчив Алексей, как предан своим друзьям, с какой почти ребяческой готовностью он откликается на привет и искренность. В последнее время он грустный и говорит мрачно. Может быть, в этом часть и ее вины? Или это все поза? Ах, не все ли равно? Она его любит таким, какой он есть. Трепач, позер, задира, бука? Ну и прекрасно. Ей надоели добродетели Веселина. Тот, вероятно, сделал бы вид, что не расслышал, а может быть, даже сказал бы: «Какие нравы, Верочка, подумать только!» Но что же делать? Бросить Олега? Значит, бросить и работу? Нельзя же будет оставаться с ним на одной кафедре. А! Ведь она женщина, а не синий чулок. «Лешка, дорогой мой, стриженый грубиян! Какая у него рука – будто опираешься на металл…» А все-таки трудно, невозможно представить его в роли мужа. Лешка в их чинной квартире. Забавно до чертиков. Но какой ужас! Олег съезжает… Дрожащими руками упаковывает чемодан, что-то шепчет под нос, смотрит виновато глазами побитой собаки… Ой! Верочка, зачем ты лезешь в эту путаницу? Ведь все у тебя шло так гладко, и папа был доволен. Ты работала с увлечением и удовлетворяла «общие культурные запросы». Сними же свою руку с этой железяки! Беги! Вон едет такси. Трусиха, посмотри на его лицо. Боксер устал. Любимый парень! Она пойдет с ним куда угодно, в любую трущобу, и будет принадлежать только ему. А как же аспирантура? Диссертация? Веселин?
– Почему это мне кажется, что сейчас март? – сказал Максимов.
– Потому что сейчас действительно март.
– Значит, зима в этом году не состоится?
– Отменяется! – воскликнула Вера. В голосе ее прозвучала отчаянная решимость.
– Прощай. Встретимся в воскресенье.
– Хорошо, в воскресенье так в воскресенье.
Вера быстро поцеловала Алексея и пошла прочь.
Пройдя несколько шагов, она обернулась и пошла обратно.
– Ты злишься, Лешка?
– Это не имеет значения.
– Не злись. Ты должен понять… Ты понимаешь?
– Ну конечно. Иди.
Через минуту ее фигура стала только темным пятном. Потом на ярко освещенном углу проспекта мелькнуло синее пальто, белый платок, и Вера исчезла. Алексей медленно пошел по еле заметным на асфальте следам ее туфелек. Да, он все понимает. И ничего не может понять. Снова он один. Это дико! А она уходит к другому, к своему мужу. «Это я ее муж! Только я, и никто другой. Но как она ушла? Сохраняла полное спокойствие, словно прощалась с любовником, с партнером по тайному греху… Мерзавец, как ты смеешь так думать о ней? Просто она не хочет рвать сразу, боится за отца. Старик уже перенес один инфаркт. Но не только это. Вере очень трудно: ведь Веселин не только муж, он и ее научный руководитель. Жутко умный парень, а благообразный до чего, прелесть! Вероятно, сидит сейчас в шлафроке за письменным столом, готовится к лекциям. Входит Вера. „Мой друг, где ты была так поздно?“ – „Мы прогулялись с Зиной. А что?“ – „Нет-нет, ничего, просто я уже стал беспокоиться. Прогулки в такое время чреваты…“ – Максимов помчался по тротуару, неистово размахивая руками. – …Потом он подходит к Вере и целует ее. Мою Веру!»
Максимов выскочил на проспект и понесся к ее дому, словно собираясь разнести его на кирпичики.
Вот он, этот дом. «Ущербленный и узкий, безумным строителем влитый в пейзаж». Спокойно. Ничего в нем нет безумного. Типичный дом для этой части города. Верин отец как-то объяснил, что подобная эклектика была в моде у архитекторов в начале века. Окна широкие, как в современных домах, а по фасаду разбросаны добротные излишества, над парадным возлежит гранитная наяда. Седьмой этаж мансардный, там крутые скаты крыши, какие-то мелкие башенки. Немного готики, и романский стиль, и даже барокко. Смешной дом, и все. Алексей стоял, закинув голову, и смотрел на освещенные окна.
Как бы ни было высоко,
В полдень, в полночь, все равно,
С тротуара в сотнях окон
Ты найдешь ее окно… —
вспомнил он.
«Как я ее люблю! Пусть будет тоска, пусть будет разлука, пусть любовь начинается с ревности… Это вот и есть то самое, из-за чего стоит жить. Люблю ее глаза, волосы, губы, ее тело, ее слова и ее костюмы, привычки, смех, ошибки, печаль, ее дом, ее улицу, весь этот район, люблю и доброжелательно отношусь к милиционеру, который в третий раз проходит мимо».
– Привет, сержант!
– В чем дело?
– Просто приветствую вас.
– Между прочим, документики при вас?
– Нету.
– А чем тут занимаетесь?
– Хочу прыгнуть в небо.
– Пройдемте.
– Бросьте, старшина. Я влюбленный. Разве нельзя смотреть по ночам на окна любимой?
Постовой густо захохотал, козырнул и сказал:
– Не одобряется, но и не возбраняется. Желаю успеха.