Вечером в клубе
«Таким образом, суммируя все сказанное, можно сказать, что алкоголь неблагоприятно действует на все органы и системы организма».
Сегодня Зеленин за все время пребывания в Круглогорье впервые надел белую, накрахмаленную еще в ленинградской прачечной рубашку и новый галстук с горизонтальными полосками. Он выступал с докладом «Алкоголь – разрушитель здоровья» в устном журнале, который ежемесячно устраивался в клубе. Доклад никуда не годился. Это был тот тяжелый случай, когда, как говорится, нет контакта между лектором и аудиторией. Слушатели сначала добродушно похихикали, а потом застыли в вежливом оцепенении. Даже Егоров, сидевший в первом ряду, несколько раз подносил руку к лицу, пытаясь скрыть зевоту. Зеленин бубнил по бумажке все быстрее и быстрее. Скорей бы кончить это позорище.
– В борьбу с алкоголизмом должна активно включаться общественность! – с жалким пафосом выкрикнул он последнюю фразу, вытер платком горевшее лицо и спросил: – Вопросы будут?
– Сам-то, доктор, совсем не употребляешь? – пробасили из зала.
Послышался смех. Зеленин растерялся. Зачем-то снял очки и, близоруко щурясь, пролепетал:
– Я… умеренно… и если повод, так сказать.
Зал загрохотал. Люди смеялись беззлобно, даже как-то облегченно, словно радуясь, что вот человек выполнил скучную обязанность, отбарабанил что-то по бумажке и снова стал самим собой.
– Повод найти можно, – прогудел бас, – заходи, пунчику тяпнем.
В третьем ряду вскочила сухопарая женщина, жена больничного кучера Филимона.
– Извиняюсь, конечно. Вы говорили, излечимый он, алкоголь-то?
– Да-да, алкоголизм излечим.
– Полечили бы вы, Александр Дмитриевич, му- жика моего. Совсем совести лишился, ни мне, ни детям жизни не дает. Я уж ему говорю: стыдись, ирод, хоть ты и при коняге, а ведь тоже медицинский работник!
– Тут нужно добровольное согласие, Анна Ивановна. Я со своей стороны гарантирую успех.
Зеленин сошел с эстрады и сел в первом ряду около Егорова.
– Жалко я выглядел, Сергей Самсонович? Да брось, не утешай.
– Суховато, Саша. Ну ничего, первый блин… Лиха беда начало и так далее. Не унывай.
Он вдруг захохотал:
– А вот бы Филимона вылечить! Посильнее лю- бого доклада подействует.
– А что? Надо попробовать.
– Вряд ли получится. Он мужик идейный.
В последней «странице журнала» выступала самодеятельность. Даша Гурьянова слабеньким голосом довольно нахально спела под гармонь несколько песенок: «Едем мы, друзья…», «Ой цветет калина» и «Говорят, я некрасива…». Последнее уж было явным кокетством. Весь зал прекрасно видел, что она красива в своем новом платье цвета перванш, сшитом в Петрозаводске по последней, рижского журнала, моде.
«Сегодня обязательно скажу ей, – думал Зеленин, – чтобы она выбросила этот идиотский цветок, похожий на расплющенную муху. Нельзя же так себя уродовать. А платье красивое, и сама прелесть…»
– На этом мы закрываем последнюю страницу нашего журнала. Приступаем к танцам, – светским тоном объявила с эстрады редактор устного журнала, учительница средней школы.
– Вот это дело! – опять прогудел знакомый Зе- ленину бас.
В зале воцарился невероятный шум. Старички пробирались к выходу, молодежь валила из буфета и курилки. С грохотом отодвигались стулья. К Зеленину подбежала Даша, взволнованная, с блестящими глазами, с резким румянцем во всю щеку. Кажется, она чувствовала себя в этот вечер царицей бала. Что за грех? В девятнадцать лет ничего не стоит раздвинуть стены зала, украсить их мрамором и зеркалами, уводящими в сверкающую бесконечность, выпрямить и уложить паркетом волнообразный дощатый пол, одеть мужчин во фраки или мушкетерские костюмы и вообразить себя… Да кем угодно можно себя вообразить в девятнадцать лет! Все это можно сделать в одну секунду.
– Александр Дмитриевич, вы, конечно, останетесь танцевать? – спросила она.
– Не знаю, право… Я не собирался. Да ведь тут одна молодежь, – ответил он лицемерно.
– А вы себя уже в старики записали?
Ух ты, как у нее блестят глазки! И какие они голубые!
«У северян удивительно голубые глаза. Видимо, они так редко видят голубое небо, что память о нем оставляют у себя в глазах» – так витиевато писал на днях Зеленин Максимову.
– Сейчас выкурю сигарету и решу. Ах, черт, от- сюда не выберешься!
– Пойдемте за кулисы?
– Хорошо. Сергей Самсонович, хочешь курить?
Егоров стоял рядом с женой, смотрел на Зеленина и Дашу, улыбался немного грустной и доброй улыбкой, которая появлялась у него в какие-то особенно хорошие минуты.
Сегодня он надел ненавистный, тяжелый протез.
В светло-сером костюме, с тростью в руке, он был похож на довоенного франта.
– Нет, Саша, мы, пожалуй, пойдем. Завтра заглянешь?
– Обязательно.
Екатерина Ильинична улыбнулась молодым людям, взяла мужа под руку, и они пошли к выходу. У Зеленина вздрогнуло сердце, когда он увидел, как сразу налилось кровью лицо Егорова и плечи ссутулились от напряжения.
– Пойдемте, Даша, покурим. Пожарников тут у вас нет?
Они пристроились в полутьме за грубо размалеванной холстиной, изображающей рассвет на реке. Даша сидела в профиль к Зеленину, сложив на коленях руки. Поза была строгой, но на губах мелькала улыбка. Казалось, Даша ждет: ну и что же будет дальше?
«Будь на моем месте Владька, он просто начал бы ее целовать».
– Даша!
– Да, Александр Дмитриевич?
– Вы можете не на работе называть меня Сашей?
– Очень даже охотно.
– Вот и хорошо. Знаете… я хотел вам сказать…
– Да?
– Подарите мне этот цветок. Вам не жалко?
Она повернула к нему лицо с расширенными, удивленными, как у маленькой девочки, глазами. Машинально подняла руку к груди:
– Этот цветок? Разве можно дарить такие вещи? Ведь он некрасивый.
– Зачем же вы его носите?
– Ну, модно же.
– Это уже не модно. Никто не носит! – радостно воскликнул Зеленин.
– Правда? – Она засмеялась. – Тогда, пожалуйста, дарю его вам.
Ее непосредственность сразу расставила все по своим местам.
Он сунул цветок в карман, просто и дружески взял ее за руку и сказал:
– Пойдемте танцевать.
С эстрады они увидели, что весь зал уже вращается в вальсе.
…Как берег крутой
С бурливой рекой.
Так мы неразлучны с тобой.
Александр слушал этот вальс и вспоминал какой-то из институтских балов, подмигивающие из толпы лица друзей, ленты серпантина, разноцветный снегопад конфетти… Воспоминание это не вызвало грусти, и маленький зал круглогорского клуба с развешенными по стенам диаграммами надоя и опороса не показался жалким, потому что этот зал подмигивал и улыбался ему так же дружелюбно. Ведь в толпе кружат знакомые парни со Стеклянного мыса, с лесозавода, с пристани. За эти несколько месяцев он узнал их почти всех. Одних по имени, других в лицо, третьих по хрипам в грудной клетке. А этот маленький мрачный зал? Что ж, уже заложен фундамент нового клуба будущего города Круглогорска.
Дашина рука легла на его плечо. Он обнял ее за талию, но вальс кончился.
– Как жалко, – сказала Даша, – я так люблю этот вальс!
– Ничего, он еще повторится.
В это время в толпе у дверей послышался грохот. Даша вздрогнула и быстро просунула свою руку под локоть Зеленину. Пальцы ее судорожно сжались. Раздвинув толпу, на середину зала вышел в сопровождении товарищей Федька Бугров. Он расставил ноги в хромовых сапогах, смятых в гармошку, и повел мутным взглядом вдоль стен. Из-под низко натянутой на глаза кепочки-«лондонки» набок свисала золотистая челка. Шевелилась гладко выбритая, юношески округленная челюсть, елозила в зубах мокрая папироска. На Федьке был синий костюм отличного бостона. Распущенная «молния» голубой «бобочки» открывала ключицы и грязноватую тельняшку. Все эти детали Зеленин заметил отчетливо, потому что Федька довольно долго стоял на месте, молча созерцая толпу и покачиваясь. Давно уже играла музыка, но никто не танцевал. Наконец Федька улыбнулся и медленно направился прямо к Зеленину.
– Здорово, врач, – сказал он, прикладывая два пальца к козырьку кепочки, – давно не видались. С того самого моменту, как меня по твоему указанию в симулянты записали.
Зеленин молчал, с ужасом чувствуя, что его вновь охватывает отвратительное ощущение трепещущей жертвы перед лицом палача.
– А ты, я смотрю, стильный малый, – хохотнул Федька и легонько подбросил пальцем зеленинский галстук. Затем он улыбнулся Даше. – Дашутка, парле ву франсе, сбацаем танго?
– Нет, – сказала Даша, крепче вцепляясь в руку Зеленина.
– Чего там! – заорал Федька, схватил ее за плечи и, оторвав от Зеленина, потащил в центр зала.
Здесь он облапил ее правой рукой за спину, левую оттянул предельно вниз и назад и пошел мелкими, томными шажками. Так танцует шпана на ленинградских и загородных площадках. Девушка рванулась было, но Федька держал ее цепко. Его согнутая громадная фигура с широченными плечами и похабно раздвинутыми ногами напоминала паука, поймавшего ненароком бабочку.
Зеленин, потрясенный, оглянулся и поймал взгляды многих людей. Вот Виктор, Петя Ишанин, Петька-шофер, Тимоша, Борис…
Все они смотрят на него. Они могут в два счета навести порядок и вытряхнуть отсюда бугровскую шайку, но пока они не сдвинутся с места.
Потому что они друзья Зеленина, потому что они верят в него. Федька выплюнул на пол папиросу и весело заорал:
Я иду по Уругваю,
Ночь – хоть выколи глаза,
Слышу крики попугаев
И мартышек голоса.
– Дашутка, любовь моя! Моя навечная маруха!
Зеленин поправил очки, отчетливо прошагал через весь зал и сильно хлопнул Федьку Бугрова по плечу. Тот мгновенно выпустил девушку и резко обернулся.
– Прошу вас немедленно удалиться, – сказал Зеленин. – Вы пьяны и безобразны.
Федька сделал шаг вперед. Александр невольно отступил.
– Я тебя бить не буду, сука! – процедил Федька. – Чего тебя бить? Загнешься еще. Я тебе шмазь сотворю.
Боже мой, это еще что? Шмазь! Что за ужас! Как сон дурной. Зеленин, теряя голову от страха перед чудовищным унижением, отступал. Растопыренная Федькина пятерня надвигалась, тянулась к его лицу. В эти доли секунды, бьющие молотом внутри головы, он с мельчайшими подробностями вспомнил эпизод из далекого прошлого.
Это было в эвакуации, в Ульяновске. Саша, тощий, тихий мальчик, закутанный в мамин платок так, что трудно было понять, мальчик это или девочка, явился на городской каток. В руках он нес коньки-«снегурочки». Вдруг со скрежетом подъехал к нему на «ножах» подросток в дубленом полушубке. Из тех, что торговали на углах махоркой и папиросами «Ява» по два рубля штука. На румяной морде подростка оловянными пуговицами вращались глаза, в зубах, как фонарь большого автомобиля, мерцала цигарка. Он молча отобрал у Саши коньки, щипнул его за нос и поехал прочь, выписывая вензеля. Когда же Саша побежал за ним, плача и умоляя вернуть папин подарок, драгоценные «снегурочки», подросток деловито хлестнул его по лицу железным прутом. Потом постоял над упавшим мальчиком, ожидая ответных действий. Но ответных действий не последовало. Саша, лежа на льду, в ужасе сжался в комочек. Он боялся встать: как бы снова не обрушился на него железный прут. Он боялся поднять голову: как бы не наехали на него сверкающие «ножи».
– Гад!
Мускулы Зеленина напряглись. Так, как когда-то учил его Лешка Максимов, он шагнул в сторону, сделал «нырок» и правым боковым ударил Федьку в челюсть.
Такого исхода не ожидал никто. Бугров рухнул на пол. Беспомощно раскинулись по доскам могучие татуированные руки и хромовые сапоги. Кепочка упала рядом безобразно жалким, сморщенным комочком. А над телом поверженного врага встал в заправской боксерской позе длинный доктор из Ленинграда.
Опомнившись, бросились вперед бугровские дружки, но тут уже вмешался в дело Тимоша с компанией. Подгулявшие молодчики бережно и с прибаутками были выставлены на крыльцо. Туда же вынесли обмякшего, бормотавшего что-то несвязное Федьку.
Зеленина окружили.
Подбежала сияющая Даша. Казалось, вот-вот бросится ему на шею. Знакомый бас сказал из толпы:
– Чистый нокаут. Хотя и разные весовые категории.
Кто-то крикнул:
– Какой разряд имеешь, доктор? Вот так, ребята, нарвешься на боксера…
Зеленин усмехнулся:
– Это иллюстрация к моему докладу. Человека в состоянии алкогольного опьянения нокаутировать нетрудно. Теряется чувство равновесия, мозг утрачивает власть над мышцами…
Он усмехался и прибеднялся, но постепенно в нем росло ликование. Существо, закутанное в мамин платок, оказывается, превратилось в настоящего мужчину.
Мужчина может постоять за себя и за кого угодно, он может по-хозяйски ходить по земле, танцевать, петь и весело хлопать по спинам окружающих, таких же, как он, здоровенных мужчин.
– Пойдемте, Дашенька! Вальс!
…А в это время в снежной мгле гуськом по глубокой колее двигалась группа людей с поднятыми воротниками. Федька скрипел зубами, цыкал тонкой струйкой набок кровавую жижу.
Вдруг он гаркнул:
– Молчим, звери?
Сзади кто-то матюкнулся. Ибрагим ткнул его в спину:
– Ходи-ходи.
– У-ых! – с тяжкой ненавистью выдохнул Бугров. – Осточертело мне это дупло гнилое. Всякий тут порядки наводит. Слышь, Ибрагим?
– Ходи-ходи.
– Я говорю, в Питер нам пора. За дело браться.
– Не пойду в Питер. Завязал.
– Что-о-о? Ссучился? Купили тебя за резиновые сапоги?
– Ходи-ходи! – уже угрожающе буркнул Ибрагим.
– Так и есть. Скоро Тимошкиным подголоском станешь. Тьфу! Идите вы все… Вот окручу девку и двину с ней в Питер, в Гатчину, к настоящим ребятам.
– Так тебе доктор ее и отдаст! – издевательски крикнули сзади.
Раздался хохот. Федьку охватила паника: он утрачивает свою власть даже над этим дерьмом. Но он сжал челюсти, а когда смех утих, задумчиво и зло сказал:
– Пришью я его.
И этим ледяным словом и вспыхнувшим в ночи видением финки, зажатой в кулак, он как бы приоткрыл завесу своей холодной, жестокой души и сразу же властно одернул смутьянов.
Филимон лечится
– Да ну ее, видеть не могу! Поимей совесть, Александр Дмитриевич!
– Нюхай!
– Господи! За версту теперь чайнуху буду обегать. Чтоб мне век к коню не подойти! Убери с глаз долой проклятое зелье.
– Не думал я, Филимон, что ты такой слабохарактерный. Раз дал согласие – значит надо лечиться. Нюхай, пей!
Вот уже неделю Зеленин лечил Филимона, вырабатывая у него по методу академика Павлова условный рефлекс отвращения к алкоголю. Филимон, посмеиваясь, лег в больницу. Однако вскоре он надулся важностью, видя, что к нему приковано внимание многих людей. На первом сеансе, когда Филимона после инъекции апоморфина[5] пригласили в дежурку, Зеленин усомнился было в успехе своего предприятия.
При виде стоявшей на столе бутылки у кучера загорелись глаза, губы расползлись в блаженной улыбке.
– Александр Дмитриевич, чего ж ты мне подносишь, а сам ни-ни? Давай за компанию? По методу академика, а? Ну, как хошь.
Он бережно, щепотью, взял стопку, зажмурил глаза и хлестнул в рот сладостной влагой. Но апоморфин сработал безотказно.
Сейчас Филимон, одетый в чистую пижаму, розовый и благообразный, канючил над стопкой водки, как малое дитя над касторкой. Зеленин, олицетворяя собой железную стойкость науки, сидел в прямой позе, отсвечивал очками. Тоскливым оком Филимон поглядывал на стоящий на полу тазик, куда обычно низвергалась высшая фаза его отвращения к алкоголю. Посмотрел в окно. К больнице с озера мчалась подвода с бочкой. На бочке, строго поджав губы, сидела Филимонова женка, Анна Ивановна. На время лечения мужа она осталась «при коняге» и работала самоотверженно.
«Эхма! – подумал Филимон. – Кончил пить, начал обарахляться. Скоплю деньгу – куплю телевизор. Будем с женкой просвещаться. Эх, жизнь степенная!»
А Зеленин в это время обдумывал маршрут лыжной прогулки на Стеклянный. Недавно с оказией родители переслали ему лыжи. Тогда он только усмехнулся: чудят старики, есть тут у него время для променадов! Но вот сейчас, вспомнив о лыжах, он почувствовал радость. В самом деле – лыжи! Потренироваться как следует, поучиться слалому. Можно и на вызовы в дальние пункты ходить на лыжах. Непроизвольно, по старой тайной привычке, он представил себе кадры кинофильма. По горе вниз, крутя между сосен, летит гибкая фигура. Это он, Зеленин. Вот он исчезает из виду и через секунду взлетает на бугор. Снежная пыль веером из-под лыж! «Это наш доктор, – с гордостью говорят эскимосы прилетевшей из Москвы синеглазой учительнице русского языка, – добрый и храбрый человек». Учительница взволнованно комкает в руках беличью шапку, всматриваясь в молодого атлета с черной окладистой бородой. Хижины оглашаются веселыми голосами.
Смуглые полуобнаженные девушки подбрасывают вверх гирлянды цветов, а юноши несут на плечах пироги к полосе прибоя, готовясь… Стоп, еще минута, и появится марсианский корабль. Эскимосы, цветы и пироги уже есть.
В последние дни Зеленин все чаще стал предаваться праздным мыслям. Сказывалось обилие свободного времени. Почему-то резко сократилось количество вызовов, в два раза короче стали очереди в амбулатории. Бухгалтер уже «поднял вопрос» о невыполнении плана койко-дней. Отчасти эта передышка была вызвана затуханием волны вирусного гриппа, улучшением погоды. Но чем объяснить отсутствие экстренных случаев? Раньше редкую ночь удавалось поспать спокойно. Травмы, осложнения при родах, инфаркты, аппендициты сыпались как из рога изобилия. Сейчас в больнице тишь и благодать. В березовой аллейке топчутся хроники. Операционная под замком. Но операционная сестра Даша Гурьянова не скучает: она с увлечением и редкой сообразительностью работает в лаборатории. Воцарилось благополучие. Производятся довольно сложные анализы, неплохие снимки, налажен график работы. Кое-какие основания для гордости были у Зеленина, когда он, выходя утром на крыльцо, окидывал родственно-пренебрежительным взглядом низкое кирпичное здание больницы. Но в следующую секунду он пугался своего успокоения и начинал придирчиво выискивать недостатки, раздумывал, что еще можно сделать. Заменить центрифугу и микроскоп, кое-какие детали рентгеновского аппарата. Вырвать у снабженцев новый комплект белья и пижам. Обязательно достать бестеневую лампу. Или это слишком нахально? Но электрокардиограф-то действительно необходим.
Может быть, стоит взять командировку в Ленинград? Эта мысль вызывала боязливую радость. Увидеть стариков, съездить в порт к ребятам, сходить в Комедию (Максимов пишет: Акимов там развернулся), в Эрмитаж (Максимов пишет: выставка польской живописи там открылась), в Публичку (Максимов пишет…)… Наверно, трудно будет возвращаться назад, в Круглогорье. А может быть, и нет? Сейчас Зеленин прочно вошел в жизнь поселка, редко приходится скучать. Максимов и Инна в больших, подробных письмах сообщают ему о выставках, концертах, вечерах, состязаниях. Инне больше не о чем писать: у них ведь не было общего прошлого, а мечты о будущем… О них и говорить-то трудно, не то что писать. Но Леха описывает городские соблазны с подозрительно эпическим размахом. Может быть, его рукой водит желание развлечь друга, прозябающего в глуши, но временами Зеленину кажется, что он угадывает подсознательно желание Максимова доказать ему свою правоту. Смотри, как бурно бьет жизнь! Смотри, какие дискуссии, какой накал! А ты там…
Зеленин писал только о работе. Ему не хотелось сообщать насмешливому Лехе о том, что он стал активным членом правления клуба и редколлегии устного журнала, о том, что декламирует стихи на концертах самодеятельности и собирается поставить «Деревья умирают стоя», о том, что они с Борисом сколачивают волейбольную команду и раз в неделю тренируются на пристани в складе, оборудованном под спортзал, о том, что можно интенсивно жить и в «глуши», если только не хныкать и не подвергать себя мучительному психоанализу. Всего этого он Лешке не сообщал, подробно расписывая зато свою практику. Может быть, он считал это самым мощным аргументом в их споре – в споре, который был начат на Дворцовой набережной. Зеленина поразили тогда слова Максимова. Трудно было приписать это только стремлению встать в модную позу современного Чайльд-Гарольда. Не так-то просто раскусить таких парней, как Лешка Максимов. Но спор – это уже хорошо. Хорошо, что возникают споры. Года три назад, когда Зеленин пытался перевести разговор в общую плоскость, следовали взрыв хохмочек и предложение пойти выпить. Времена меняются, и мы меняемся с ними. Мы – поколение людей, идущих с открытыми глазами. Мы смотрим вперед, и назад, и себе под ноги.
Остальное зависит от силы зрения. Одни отчетливо видят цель, а другим нужно подбирать оптические стекла.
– Ну, я пошел, Александр Дмитриевич, – мрачно сказал кучер Филимон. Он стоял в дверях, держа в руках тазик, утлый сосуд, несущий его в новую жизнь.
Зеленин накинул пальто и вышел во двор, в безмолвную суматоху несущихся вкривь-вкось, вниз и даже вверх снежинок, в серый уютный зимний день. Компактным слежавшимся спокойствием веяло от берез, свесивших белые космы, от домиков, по окна погруженных в снег, как в послеобеденную дрему, и только к юго-западу от больницы, очень далеко над темной зубчатой полосой леса тучи начинали темно синеть, и между ними еле-еле проглядывала длинная золотисто-оранжевая прожилка. Она напоминала, что в мире далеко не все так ясно и спокойно, как этот серый день. Например, любовь…
Прикованный к месту неясным, но мощным предчувствием, Зеленин стоял, не в силах оторвать взгляда от золотой нити, таинственной рукой протянутой над лесом. И именно с той стороны появилась неторопливая коняга, запряженная в санки. Приехала почта.
Телеграмма и письмо
Из Москвы, от Инны. Лежат на столе, и пальцы Зеленина выбивают дробь рядом. Зеленин достает сигарету и смотрит на сокровище, лежащее на столе. Происходит борьба. Письмо послано на неделю раньше телеграммы. Значит, прежде нужно читать его.
Но в телеграмме заключена новость. Страшно даже подумать, какая новость может быть заключена в телеграмме. Словно бросаясь в воду, Зеленин хватает ее.
«Выехала мурманским поездом вагон пять Инна».
Так и есть. Именно то, о чем он не мог и думать. К нему едет незнакомая девушка по имени Инна. Совершенно незнакомая. Чужая. Несколько слов, переданных азбукой Морзе и отпечатанных на бумажных полосках, обдали его волной холода и зябкой неловкости. Как они встретятся? О чем будут говорить? Где она будет спать? Образ, надуманный при помощи писем и телефонных разговоров, исчез. Словно к спасательному кругу, Зеленин протянул руку к письму.
«…Я измучилась. Ты стал уплывать от меня, стираться в памяти. Может быть, я сумасшедшая и нахалка, но я твердо решила: сдаю последний экзамен досрочно и выезжаю к тебе. Учти – просто кататься на лыжах. Не выгонишь?»
Милая! Милая сумасбродка. Да, это пострашнее, чем сесть в машину к незнакомому парню. Каким числом датирована телеграмма? Сегодня ночью мурманский экспресс пройдет через их станцию. А до станции семь часов на автобусе. Никак не успеть. Нужно звонить Егорову…
– Ну, поздравляю тебя! – кричал в трубку Егоров. – Не трусь. Все будет прекрасно. Она молодец. О чем разговор! Конечно, бери машину.
Итак, все в порядке. Зеленин снова перебежал через двор в свой флигель. Черт побери, в квартире прохладно! В столовой определенно гуляет ветерок. И вообще, омерзительно холостяцкое запустение. Ей будет противно и скучно. Надо купить приемник! В сельпо, кажется, был симпатичный «Рекорд» с радиолой. Он стоит рублей четыреста-пятьсот. Деньги есть – целая тысяча! Схватив пальто и нахлобучив малахай, Зеленин выскочил из дому, рысью пустился по аллейке. Перегнал Дашу, идущую домой. Та, услышав за спиной тяжелый топот, ступила с тропинки и прямо в снег. Не так давно она забросила на печку растоптанные валенки и ходила теперь в черных войлочных ботинках с кожаной отделкой. Она провалилась почти по колено, и жгучий холод, обложив ногу, колол иголочками сквозь капрон, словно издевался над этим смехотворным продуктом цивилизации. А доктор уже скрылся из глаз. И Даша знала, в чем дело. «Ну и беги себе, голенастый журавль, встречай свою столичную селедку!» Даше все это глубоко безразлично. Ты ей совершенно безразличен. Полностью и навсегда. Но все-таки надо же наконец вытянуть ногу из снега.
…Зеленин поставил маленький приемник в столовой и забросил антенну на печку. В центре исторического стола оказалась бутылка шампанского. Вокруг с трогательной симметрией разместились коробки конфет, баночки шпрот. Коньяк яростный борец с алкоголизмом поставил на подоконник, за шторку. Потом он стал крутиться по квартире, смахивая пыль, выгребая из углов свалявшийся мусор, стараясь суетливыми движениями отогнать тревожные мысли.
За окном синели сумерки. Скоро должна была прийти машина. И вдруг Александр, пробегая с веником через столовую, краем глаза заметил, что березы и елки заливает жидкий красный свет. Они становятся похожи на декорации в театре. Он ахнул, и подошел к окну, и увидел, что плотные теплые тучи уже занимают только три четверти неба, а над ощетинившимся лесом горит быстротечный зимний закат. Мгновенно Зеленин представил картину: в огромном снежном пространстве летит неистовый стоглазый организм – экспресс «Полярная стрела». Может быть, это он освобождает небо, невидимой рукой стягивая тяжелое одеяло?
Он надел белую рубашку, синий джемпер с орнаментом, посмотрел в зеркало и остался доволен собой. Похож на аспиранта первого года обучения. Повеселев, он прошелся по комнате и остановился у дверей.
Двери открылись. На пороге стоял Макар Иванович.
– Проходите, Макар Иванович. Стряслось что-нибудь?
Старик взглянул на него виновато:
– Мальчонка на лыжах прибежал с Шум-озера. Словом… – Он раздраженно махнул рукой. – Эх, дурак я, право! Вы уж извините, Александр Дмитриевич. Понимаю, что не вовремя.
– А что там все-таки случилось, на Шум-озере? Вы можете сказать?
– Лесника медведь задрал. Сын говорит, крови много потерял и раны ужасные. Я бы сам поехал не раздумывая, да боюсь, не справлюсь. По хирургии у меня малый навык.
Он моргнул и взглянул прямо в глаза Зеленину. Тот понял, что эти слова нелегко ему дались. Может быть, вспомнил старый фельдшер, сколько раз, грозно насупившись, он бросал сакраментальную фразу: «Медицина бессильна!» – и не думал даже о том, что бессильна не медицина, а он сам.
Зеленин без пальто выскочил из дома и в несколько прыжков пересек двор. Парнишка лет двенадцати, прибежавший с Шум-озера, сидел в дежурке. Санитарка отпаивала его чаем. Зубы мелко-мелко стучали по фаянсу.
– Помирает папка, – безучастно сказал парнишка. Полдня он гнал по лесным тропам, случайным проселкам, кубарем летел с крутых склонов, цепляясь за кусты, на бегу совал в рот комки обжигающего снега. Сейчас сонливое безразличие овладевало им.
В дежурку боком влез Филимон, огромный в своем дубленом тулупе.
– Я готов. Поедем, что ли, Митрич?
– С ума сошел? Ты больной. Понятно? Немедленно в постель!
Зеленин схватил себя за подбородок, что-то замычал и растерянно повернулся к фельдшеру:
– Что делать, Макар Иванович? Санки нам не подмога. Пока доберемся, будет поздно.
– Надо звонить Самсонычу, – решительно сказал фельдшер.
– А что толку? Машина туда все равно не пройдет. Правда, парень?
– Не, – сказал сын лесника, – не пройдет ма- шина. Куда там!
– Все-таки позвоните Самсонычу, – упорствовал Макар Иванович.
Зеленин снял трубку.
– Глупости, – спокойно сказал Егоров. – Забыл, Саша, что мы живем в двадцатом веке? На вертолете вы будете там через полчаса.
– Неостроумно! – рявкнул Зеленин.
– Я не шучу. Сейчас созвонюсь с летчиками. У нас тут неподалеку аэродром.
– Думаешь, они дадут вертолет?
– Уверен. Стой, а как же быть с Инной?
Зеленин ахнул. Он совсем забыл об Инне. Хорошенькое дело! Как же быть с ней? Ах, как отвратительно все у него получается! Он просто законченный неудачник. В трубке снова послышалось оптимистическое похохатывание.
– Ерунда, – сказал Егоров, – не волнуйся, не волнуйся. Я сам съезжу за ней.
– Ну что ты, Сергей Самсонович!
Егоров помолчал и сказал сухо:
– Я все-таки думал, что ты считаешь меня своим товарищем.
– Конечно, но…
– Никаких «но»! Какая она? Да Инна же, господи!
– Красивая. У нее будут лыжи.
Полет
Через пятнадцать минут Егоров сообщил, что вертолет сейчас вылетит и опустится на лед недалеко от пристани. Через пятнадцать минут Зеленин уже шагал по темной улице поселка. Снег скрипел под его ногами. Мелкая россыпь звезд усеяла небо. Многоцветные кольца окружали усеченный круг луны.
Зеленин шел за Дашей. Одному трудно будет оперировать.
В это время в Дашином доме происходила весьма важная церемония. Церемония сватовства. Вокруг стола сидели Дашина мать, Федор Бугров и два свата. Вчера Бугров сорвался. Он подстерег Дашу, когда она возвращалась из кино, пошел рядом. «Дашка, – говорил он, – пропал я совсем. Люблю. Пожалей. У меня много денег. Все твое будет. Хозяйство заведем». – «Оставьте, – отвечала Даша, – я не хочу иметь с вами ничего общего». Тогда Бугрову пришла в голову безумная мысль: посватать ее законно, по старому обряду. В сваты он взял Сергея Сидоровича Полякова, своего дядю с материнской стороны, и безответного мужичка Луконю, сторожа пристанских складов. Для верности сам пошел вместе с ними, хотя это и было нарушением обычаев. Решил подействовать на Дашину мать смирением и добротностью одежд. Сейчас они все сидели вокруг стола и, как положено, для начала вели околичный разговор. Дашиной матери очень все это было не по душе. Она и в мыслях не допускала отдать дочь за «охальника Федьку».
Проще всего было бы указать непрошеным гостям на дверь, но вековое уважение к важнейшему обряду мешало ей это сделать. Какие-никакие, а все же первые сваты. Поджав губы, она бросала сердитые, но со скрытой смешинкой взгляды на ширму. За ней сидела Даша и демонстративно со злостью крутила патефон.
Парней так много холостых,
А я люблю женатого… —
летел с пластинки голос, полный вечерней девчачьей тоски.
Даша уронила голову на руки. В этот миг ей показалось, что она действительно полюбила смешного долговязого Сашу Зеленина, что жизни больше нет, а дальше пойдет навеки только жалкое прозябание.
Кто-то бухнул в дверь, застучали торопливые шажки матери, послышался глуховатый басок:
– Дарья Ивановна дома? Простите, срочный случай. Операция. Нужно лететь на Шум-озеро.
Даша выскочила из-за ширмы и сжала пальцы в кулаки. В дверях стоял Зеленин, но глядел он не на нее, а на Федьку. Несколько секунд в мирной комнате под оранжевым абажуром все было недвижимо. Только трассирующие полеты взглядов пересекали теплый воздух. Чувствовалось, что сейчас все полетит к чертям. Федька начал медленно подниматься со стула.
Зеленин тоже медленно, безотчетно спускал с плеча сумку.
– Я сейчас, Александр Дмитриевич! – отчаянно воскликнула Даша и кинулась в спальню между столом и дверью, словно пытаясь рассечь тяжелую волну ненависти.
Бугров швырнул в сторону стул.
– Выйдем отсюда, – сказал Зеленин. Никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах он не отступит перед Бугровым. Что бы ни было.
– Падло! – прошептал еле слышно Федька, и по искре, мелькнувшей в глазах, видно было, что он даже доволен создавшейся ситуацией.
Вдруг Сергей Сидорович грузно насел на него сзади.
Даша выбежала уже в валенках, полушубке и шапке-ушанке и потянула Зеленина за руку:
– Пойдемте! Да пойдемте же!
Достойно ли покинуть поле боя сейчас, когда противник бессилен?
– Ведь нас же больной ждет, Александр Дмитриевич!
Не торопясь, Зеленин вышел. За ним выскочила Даша. Опомнившись, она сразу почувствовала, что в ночном безмолвии Круглогорья сегодня есть что-то необычное. Слышался дальний, но отчетливый шум.
– Это за нами, – сказал Зеленин. – Вертолет.
Девушка ахнула:
– Вертолет?!
– Ну конечно, – с напускным спокойствием ответил Зеленин, – дело-то ведь крайне срочное.
Они побежали к озеру по тропинке через огороды. Перевалились через плетень и, увязая в снежной целине, спустились на лед.
А в это время Бугров молча боролся со своим дядей. Наконец он стряхнул его и отбросил в угол. Дашина мать встала в дверях со щеткой:
– Не подходи, ирод, порешу!
Бугров вырвал щетку, сломал ее о колено и, обведя взглядом комнату, сказал раздельно:
– Все. Привет, граждане.
Ринулся вон. С крыльца увидел на озере две фи- гурки. Лед местами был оголен от снега и мертвенно серебрился под луной. В этом слабом блеске неподвижно стояли двое. Федька перемахнул через плетень, помчался к обрыву, остановился на самом краю, проверил за голенищем нож, поднял голову – и остолбенел.
В небе в густой темной синеве быстро двигалось какое-то инородное тело. Он не сразу сообразил, что это вертолет.
Зеленин и Даша уже не помнили о Федьке. За несколько минут они очутились страшно далеко от него, в особом ночном мире, где действуют только люди, идущие на помощь. В необозримую даль уходило ледяное пространство.
Зеленину на миг показалось, что они стоят на белом песке на дне океана, в какой-то Маракотовой бездне.
Вертолет уже висел над ними, трепеща винтами, как диковинная глубоководная рыба. Потом он пошел прямо вниз и раскорячился на снегу своими тремя колесиками. Открылась дверца, из нее махнула громадная лапа.
У пилота были южные глаза и круглые щеки. Ясно, что, знакомясь в другой обстановке, парень неминуемо разразился бы шуточками. В тесной кабинке пришлось прижаться друг к другу, и Александр даже забросил руку за плечи девушки. Пилот захлопнул дверцу. Взревел мотор – машина вертикально пошла вверх. Ощущение было настолько необычным, что Зеленин закрыл глаза. С закрытыми глазами он вспомнил, что нечто подобное, такие взмывания вверх уже происходили с ним раньше, в детских снах.
Вертолет перешел на горизонтальный полет.
– Ой, вот наш дом! – воскликнула Даша. – И кто-то стоит на обрыве. Мама, наверно.
Не будь в кабине так тесно, Даша, безусловно, вся бы извертелась.
Она первый раз в жизни поднялась в воздух, да еще на вертолете!
Она то взглядывала сияющими, благодарными глазами на спутников, то восторженно смотрела вниз, на снежные бугорки крыш, и вдаль, на огни Стеклянного мыса.
– Какая красивая у нас земля! – Эти слова вырвались у нее как вздох.
Правда, красиво.
Темные массивы леса клиньями, полукружиями, островками окружали ледяной простор, посылающий в небо лунные лучики.
– Какой марки машина? – заорал Зеленин пилоту.
Узнать это было совершенно необходимо, чтобы в письмах небрежно сообщить: «Летаю на вертолетах марки…»
– МИ‐1, – ответил пилот. Он снял рукавицу, почесал за ухом, вытащил папироску, закурил и углубился в карту.
Может быть, он чуть-чуть рисовался, а может быть, нисколько, но, так или иначе, его будничные движения подействовали на Зеленина. До чего же странное существо человек! Каких-нибудь шестьдесят лет назад только самым дерзким мечтателям приходила идея взлететь в воздух с помощью мотора. Дед этого пилота, вероятно, сидел на арбе, цукал волов и так же вот почесывался. А внук его, может быть, почесываясь, будет высматривать посадочную площадку на Луне.
Двадцатый век! Сидим внутри вибрирующей железяки, под ногами пустота, а попробуй кому-нибудь сказать о невероятности происходящего – засмеют.
Через двадцать минут, когда уже утихли Дашины восторги и улеглось зеленинское возбуждение, пилот громко сказал:
– Вот, между прочим, эта хата.
Зеленин взглянул вниз и увидел маленькое светлое пятно огорода и двускатную крышу. Он с сомнением посмотрел на пилота.
– Сядете тут?
– Даже не знаю. Снег глубокий и деревья, чего доброго, винт поломаю, – сказал пилот. – Что ж, надо попробовать.
В кинохронике Зеленин видел, как спускались из вертолета по веревочной лестнице. У него даже захватило дух от восторга.
– Может быть, мы по веревочной лестнице спустимся?
Теперь уже пилот взглянул на него с сомнением:
– А девушка как же?
– Подумаешь! – воскликнула Даша. – Я тоже смогу.
– Ну, валяйте! – Пилот повеселел и пошел на снижение.
Вертолет повис метрах в двадцати над землей. Казалось, можно дотронуться до верхушек елей. Открыли дверцу. Тугой морозный воздух ударил в лицо. Пилот, встав на колени, пошарил на дне и выбросил за борт лестницу. Стараясь не смотреть вниз, Зеленин завязал тесемки малахая и протянул руку пилоту:
– Ну, пока. Спасибо, товарищ.
– Чего там. Счастливо.
«Абсолютно не страшно», – думал Зеленин, болтаясь в воздухе и щупая ногой пустоту.
Последняя ступенька плясала метрах в пяти над землей. Он разжал руки и сразу же врезался по грудь в снег.
Могучий рокот и свист над лесом. Зеленин поднял голову. Сверху бесформенным кулечком быстро катилась Даша. Она упала чуть ли не на шею Зеленину. Оба весело забарахтались в снегу. Отменное приключение!
Лешка Максимов просто окочурился бы от зависти.
– Ну, – сказал Зеленин, – что же, поползем теперь до дома?
– Смотрите, – толкнула его Даша, – вон жена лесника.
От дома, ожесточенно махая лопатой, двигалась к ним темная фигура.
Ночью в лесу
– Ну вот, пока все, – сказал Зеленин, стягивая шелк на последнем шве. – Утром в больницу, там проведем второй этап.
– Жить-то будет кормилец? – глухо спросила из угла женщина.
Зеленин вздрогнул и посмотрел на нее. Сколько извечного, даже первобытного было в этом простом слове «кормилец»! Видно, и сейчас, в век вертолетов и пенициллина, во всех без исключения женщинах живет древний страх перед потерей мужчины, кормильца, водителя малого человеческого отряда – семьи.
Не важно, кто он – банковский служащий, судья по футболу или охотник-лесник.
Зеленин смотрел на женщину и молчал. Она подошла ближе к столу, на котором лежал ее муж.
– Будет жить! – убежденно воскликнула Даша.
Они перенесли тяжеленное тело лесника со стола и уложили его на кровати в соседней комнате.
Лесничиха собрала ужин. Громадная сковорода с жареным мясом, графин настойки, банка консервированного компота. Аппетит волчий. Даша и Зеленин набросились на еду.
Они ели и вели себя, как люди, довольные своим трудом, прожитым днем, и друг другом, и всем миром. С набитыми ртами они переглядывались и вспоминали, как прыгали с вертолета в сугроб. Лесничиха, подпершись, смотрела на них.
– Дай вам Бог счастья! – вдруг сказала она.
Даша быстро взглянула на Александра и покраснела. Зеленин только спустя минуту понял особый смысл сказанной лесничихой фразы. Женщина, видя их смущение, смутилась сама.
– Ндравится медвежатинка-то? – спросила она.
Зеленин поперхнулся.
– Как?! – воскликнул он. – Так это… Может быть, это тот самый? – Он неловко поежился от своей мрачной шутки.
– Он самый и есть, – вздохнула лесничиха. – Виктор Петрович его ножом закончил.
После ужина Зеленин сел на кушетку, закурил и стал наблюдать, как ходят в длинной клетке взволнованные куры. Ему было чертовски приятно. Он наслаждался простотой и ясностью этой ночи.
Хороший труд, хорошая еда, хорошая усталость и сигарета.
Вошла Даша.
– Александр Дмитриевич, я ввела ему камфару. Сейчас лягу спать.
– Даша, – сказал он.
– Что?
Она стояла перед ним золотистая, румяная и пушистая, с переброшенной на грудь косой. Коса была настолько толстой, что ее переплетения напомнили Зеленину булку халу. В колеблющемся свете керосиновой лампы лицо девушки казалось совсем детским.
– Может быть, вы посидите со мной?
Она подошла и села рядом на кушетку. Как все просто и прекрасно в жизни: лететь на вертолетах, оперировать людей, пить настойку, любоваться красивыми девушками! Целовать красивых девушек. Даша резко встала и посмотрела исподлобья. Повернулась, ушла.
Зеленин подошел вплотную к окну. Искрился снег, искрилось небо. Вот лес – это действительно мрак, это ночь. Лес кругом. По лесу бродят волки, медведи, охотники. Люди дерутся с дикими зверями. Потом кто-нибудь кого-нибудь ест. А кто-нибудь стонет один в лесу. Но в небе летят вертолеты. Летят на помощь врачи и сестры, хорошие друзья, понимающие друг друга.
Эта ночь, наполненная жизнью. Такие ночи не забываются.
Они остаются в памяти и освещают прошлое, как фонари.
Хочется спать.