Однако, несмотря на все свои жалобы, Вазари по-прежнему оставался в хорошей форме. В начале февраля 1573 года, когда дни были короткими, а ночи длинными и снег лежал сугробами на улице вокруг Бельведера, он совершил обычное паломничество в Семь церквей — путь протяженностью в двадцать километров. Папа Григорий сделал ему выговор за то, что он не жалеет себя. Вазари рассказал об этом подвиге Боргини:
«[Григорий] обнаружил, что я сходил в Семь церквей пешком, и немного поругал меня. Но я совсем не устал, так что Его Святейшество отпустил мне грехи»[367].
Молитва в Семи церквах относительно недавно стала традицией в Риме и была связана с фигурой харизматика (а впоследствии святого) Филиппо Нери. Этот флориентиец, на три года младше Вазари, переехал в Рим в 1534 году. Нери собирался отправиться за границу миссионером, но внезапно решил исполнять монашеские обеты в Риме среди бедных и больных.
Однако вскоре его веселый нрав, разнообразные беседы и страстный интерес к истории Церкви привлекли к нему последователей из всех слоев общества. Причины его популярности были просты: он превращал посещение церкви в пикники, библейские истории соединил с музыкой, сочиненной среди прочих и его другом Джованни Пьерлуиджи да Палестрина[368].
В 1552 году Филиппо Нери провел свое первое паломничество в Семь церквей для шести-семи человек. Через десять лет за ним последовало уже несколько тысяч. Посетить все церкви в один день означало получить полную индульгенцию, отпущение всех накопившихся грехов. Даже немощные люди были в силах одолеть этот сложный маршрут. Богатые пилигримы часто объезжали Семь церквей в карете. В результате молитва могла занять несколько дней. Большинство людей отправлялось в путь весной или летом, пользуясь тем, что день становится длиннее, а погода теплее. То, что Вазари, богатый человек шестидесяти двух лет, предпринял пешее паломничество в холодные дни февраля, показывает, как убедителен был миссионер Филиппо Нери[369]. Паломничество сопровождалось песнями, а заканчивалось обычно гомилиями[370], которые читал сам Нери, и, разумеется, в финале всех ждала совместная трапеза.
Вазари не только заботился о душе, но и мудро устраивал свои земные дела в предчувствии смерти. Хотя у него и Никколозы не было детей, в 1573 году он изменил завещание так, чтобы разделить свою собственность между пятью племянницами и двумя племянниками. (Не осталось никаких упоминаний о детях, которых родила ему сестра Малышки, что свидетельствует только о том, как мало мы знаем даже о человеке, оставившем после себя столько документов.) Свой дом в Ареццо с садом и прекрасными фресками он оставил детям своего брата Пьетро, с предупреждением, чтобы они ничего не меняли внутри. Это указание сохранило дом, и теперь мы можем его увидеть таким же, как при жизни Вазари. Малышка получила другую его собственность. Изначально их семейная капелла находилась в приходской церкви Санта-Мария. Но в XIX веке ее перенесли в аббатство Святых Флоры и Луциллы. Этот монастырский комплекс появился еще в XIII веке на краю города. Но уже во времена Вазари город поглотил его, и он сам перестроил церковь по изящному классическому проекту. Там и находится его совместный автопортрет с Малышкой: они изображены в обличии Никодима и Марии Магдалины.
В марте 1573 года Вазари был уверен, что успеет закончить Царскую залу вовремя, к празднику Тела Христова, который выпадал в том году на 21 мая. Как многие художники того времени, он рисовал лица и руки в последнюю очередь, когда вся работа мастера и его подмастерьев была закончена. С помощью Боргини он сделал надпись, которая выражала почтение двум его господам: папе и великому герцогу Тосканскому[371].
За три недели до церемонии открытия Боргини советовал своему другу поостеречься, выражая почтение главе другого государства в надписи, которая будет находиться в Ватикане:
«Мне кажется, что эти слова — „великий герцог Тосканы“ и т. д. — могут стать поводом, чтобы однажды обвинить тебя, поскольку времена постоянно меняются. Я не уверен, что стоит рисковать именами наших господ, ибо, окажись они под запретом, публичная надпись бросится всем в глаза. Если придется ее убирать — это еще хуже, так что лучше не показывать свои чувства»[372].
Мы уже знаем, что расчетливые похвалы и обвинения, забота о поверхностном впечатлении, лицемерие и тщательное сокрытие своих мыслей были ключом к выживанию при дворе в XVI веке[373]. Политическая ситуация оставалась сложной и всё время менялась, так что в какой-то момент даже уязвленный Григорий приказал Вазари изменить содержание одной из фресок. Одну из надписей, которыми сопровождались картины, наследник Григория позже приспособил к текущим политическим обстоятельствам.
Последним искушением для Вазари стало то, что испанский король Филипп II, большой любитель искусства и коллекционер, попытался переманить его в качестве придворного живописца с окладом в полторы тысячи скуди в год. Это было в пять раз больше, чем его теперешнее жалованье, к тому же предполагалась отдельная плата за каждую картину. Двадцать или десять лет назад он, наверное, вступил бы в игру. Но теперь, когда ему было шестьдесят, а его друзья умерли или умирали, ему, уставшему и физически слабому, не хотелось сниматься с места. «Я больше не желаю славы», — написал он Боргини 16 апреля 1573 года.
«Я не хочу больше почета и всего этого изнурительного труда и беспокойства. Я возношу хвалу Господу за оказанные мне почести и буду рад вернуться и наслаждаться тем, что имею, этого и так для меня слишком много. Теперь, когда я написал так много военных столкновений, столько войн, в стольких соревнованиях принял участие, я заработал всё, что мне будет нужно до могилы»[374].
Возможно, он знал от Тициана, который работал на Филиппа и не получал от него денег, что король редко сдерживает свои щедрые обещания.
Кроме того, письмо к Боргини показывает, что Вазари снизил темп, сосредоточился на том, чтобы закончить эти важные заказы, не заглядываясь на другие. Царская зала открылась в срок, 21 мая 1573 года. И Вазари, и папа остались довольны. Вазари даже счел Царскую залу своим шедевром. Хотя она и должна была соперничать со станцами Рафаэля и капеллой Паолина Микеланджело, она всё же кардинально отличалась от них тем, что сюжеты фресок были посвящены недавним событиям. Рафаэль изображал возвышенные проявления Божественной справедливости и торжества философии. Микеланджело писал сцены из Библии: «Обращение святого Петра», «Распятие святого Петра». Вазари пришлось изображать, как он жалуется Боргини, «так много военных столкновений, столько войн»: «Резню гугенотов» (1572), «Битву при Лепанто» (1571), «Союз Пия V, испанцев и венецианцев» (этот союз распался уже к 1573 году). Было мучительно рисовать ужасы Варфоломеевской ночи рядом с возвышающей дух «Афинской школой» Рафаэля.
У Вазари всегда были смешанные чувства по поводу Рима. Этот город подарил ему щедрые заказы, папские почести и вдохновение на написание эпохальной книги. Но, будучи тосканцем, особенно тосканцем из относительно прохладного Ареццо, в Риме он страдал от жары и многолюдности и вообще считал его не самым приятным для жизни местом. Рим, который Вазари знал лучше всего, был постоянной строительной площадкой. Вазари иногда называл его уменьшительным «Ромачча» («прогнивший Рим»). Но когда в мае 1573 года он собирался уехать из этого города, его охватила тоска. Свои чувства он, как обычно, доверил Боргини:
«Мой господин Приор, Рим хорош для меня. Он столько раз собирал меня по кускам, и теперь даже слепой увидит, что это прекрасный и великий зал, и Господь в этих непростых обстоятельствах удалил от меня всех помощников, которые критиковали меня, и, сделав это, наградил меня всеми победами, и мне не нужно платить палачу за порку»[375].
В том же письме говорится о возвращении в Рим следующей весной. Но, наверное, Вазари предчувствовал, что эта поездка станет последней. Он остановился с членами семьи Фарнезе в Капрарола и Орвието, а потом встретился с женой в Читта-делла-Пьеве и поехал с ней в Кортону, затем в Ареццо, Ла Верну, Камальдоли, Валле Омброзу (сегодня Валломброза) и наконец во Флоренцию.
Он приехал как раз вовремя. Артрит совсем подкосил герцога, и теперь тот в основном лежал в кровати. Голос его стал сиплым шепотом, и, похоже, ему оставалось недолго. Художник и покровитель были связаны друг с другом почти всю жизнь. Вазари был на восемь лет старше герцога. Он пережил убийство герцога Алессандро и восхождение Козимо. Вазари участвовал во всех важных событиях его тридцатишестилетнего правления, кроме разве что войн.
Козимо использовал творения Вазари, чтобы снискать лавры покровителя искусства и обладателя изысканного вкуса. Козимо основал орден Святого Стефана, но это Вазари спроектировал церковь и дворец для ордена. Теперь, когда оба они страдали от болезней и старости, Вазари так описывает их встречи:
«Весь отпуск я провел с великим герцогом, который хочет, чтобы я был рядом, и хотя он не может говорить, он всё равно хочет слушать, он был очень рад рисункам великого купола, которые я показал ему»[376].
Между ними всегда существовала социальная пропасть. Но герцог Козимо имел в своем окружении не так много тех, кого он мог считать друзьями, и он до самого конца ценил общество художника.