к положено: бессонные ночи, мольбы, слезы, бесконечные звонки "ему", даже письма какие-то дурацкие. А в ответ только - мордой об стол. И в результате что? Ранний невроз, первый седой волос, морщины и мысли о смерти.
- И вы - тут как тут, - усмехнулся Лаптев, - дали приворотного зелья, любимый выпил стопку, закусил и упал ей в ноги.
- А вот и нет! - в восторге закричал Эмиль. - Ничего подобного! Я дал ей на счастье - вон, одну из них, - он показал на подковы, - и теперь все в порядке.
- Он прозрел? - ехидно настаивал Лаптев.
- Какой вы, право, традиционалист! В этом конкретном случае, печальном и исключительном, нужен был другой исход процесса. Любовь прекрасное дело, не спорю, но не в ста же случаях из ста. Прозрела... она. О-на! Поняла, что он - тоскливая посредственность, самодовольное ничтожество. Бездарность. А что? Умение оценить чужую любовь - это тоже своего рода талант. Люди - так называемое большинство - утилитарные существа, им, как правило, нравится то, что нужно и полезно. Любовь, на которую не отвечают, не нужна и бесполезна, а следовательно, и цены не имеет, барахло. Короче, эта женщина все это увидела и излечилась. Но бывают, конечно, и противоположные случаи... Впрочем, о любви - как-нибудь в другой раз. А вам, юноша, я помогу, не сомневайтесь.
Лаптев подумал, что не такой уж он и юноша в свои тридцать лет, в особенности рядом с этим так называемым доктором, который сам вряд ли старше. Но промолчал. Он только вдруг забеспокоился: за любой частный визит к врачу полагается платить. И, в конце концов, неважно, настоящий это врач, модный прохиндей или знахарь. Как платить? Когда? Сколько? Да и денег у него с собой нет.
- Не ерзайте. Ваши сиротские инженерские гроши меня не интересуют. Сто тридцать пять без прогрессивки? - тотчас же отозвался на его мысли Эмиль. (Чертов колдун и тут ухитрился подслушать.) - Но расплачиваться, конечно, придется, а как же - товар - деньги - товар, - продолжал он ухмыляясь, - у меня есть хобби, я, знаете ли, коллекционер. Все теперь что-нибудь коллекционируют, вы - неудачи... шучу! Шучу! А я... благодарности.
- То есть?
- Что - "то есть"? Я ясно сказал: собираю, лелею, сортирую и изучаю. Редчайшая вещь в наше время, должен вам сказать. Благодарных людей надо записывать в Красную книгу. Как вымирающих животных, вроде сумчатого волка. Слыхали про такого?
- Не думаю, чтобы все те люди, которым вы помогли, если, конечно, в самом деле помогли, чтобы они не хотели вас отблагодарить, - рассудительно сказал Лаптев.
- Отблагодарить? Именно. Отблагодарить - это да! Еще как! Коробки дорогих конфет с вложенными внутрь десятками, торты от Норда, гладиолусы два рубля штука - в хрустальных горшках. Подписка на Пушкина. И просто и откровенно - конверты с ассигнациями. Этого пруд пруди, как говорится навалом. Quantum satis. Но я ведь о другом. Это, ну, то, что называется "отблагодарить", ничего общего не имеет с настоящей благодарностью. Это ее антипод.
- Не понял.
- Сейчас поймете. Это - желание поскорей расплатиться, откупиться, то есть избавиться от тягостного чувства, что ты кому-то обязан. То есть - от нее, от благодарности. Comprenez?
- Что?
- Do you understand me?
- А вы, оказывается, не только врач и химик.
- А как же! И то и се! И - философ. И - коллекционер. О, я гармоническая личность, вы еще увидите. Я колдун, а колдуны все гармонические.
"А может, он - псих?" - вдруг подумал Лаптев.
- Почему это - псих? - сразу обиделся врач. - Почему, как только что не укладывается в рамки, так сразу же и оскорблять? Колдун у вас псих, летающие блюдца - мираж, телекинез и телепатия - проделки ловких прохвостов. Скучно и глупо. Ладно, прощаю. Слушайте дальше и постарайтесь не перебивать. Итак, "отдаривание" - первый и самый легкий способ избавиться от чувства благодарности. Отдарил - и забыл. В душе - пусто и тихо, ничто не скребет, не мерещится стук кредитора и грозное: "Час пробил, пора платить по счетам" - ан все оплачено. Деньгами. И главное, по той цене, которую сам же и назначил, - коробка, как я уже говорил, хороших конфет или приглашение на дефицитное "Лебединое озеро".
- Это интересно, - сказал Лаптев, - я никогда не думал...
- Есть много, друг Горацио, такого. Но и это еще не все...
- Мне только одно не совсем ясно, - сказал Лаптев, - вот вы осчастливили ту женщину, лишив ее любви к ничтожеству. Теперь хотите помочь мне, не знаю, что у вас получится, но хотите, это очевидно. Так вот, если вы такой благодетель, так зачем вам эта несчастная благодарность? Вы же должны испытывать, как говорится, кайф от самой деятельности.
- С чего это вы взяли, будто я - благодетель? Я этого, помнится, не говорил. Я - исследователь, провожу опыты. Вы ведь - тоже экспериментатор, так что должны понять мой чистый интерес.
- Допустим. Но вот вы сказали, что "отдаривание" - не единственная форма неблагодарности. А другие?
- Другие?.. Пожалуй, не другие, а - другая. Потому что мелочи не в счет. Благодарность, как вы теперь знаете, моя слабость, я о ней могу говорить сутками. А вы устали, да и я тоже... Так что не стоит, на сегодня хватит, я просветил вас больше, чем следовало, а много будете знать, скоро состаритесь.
Сколько раз потом, через короткое время и через долгое, через многие годы своей жизни, будет Лаптев вспоминать этот разговор. Но сейчас он и верно был вне игры. Ночь шла к концу, накануне он намучился и устал, выпитый чай не помог, хотелось спать. И он больше ни о чем не спросил доктора. А тот замолчал.
Стоя около стола, он смотрел куда-то в стену, лицо его было усталым и бледным, глаза потускнели и запали, морщины обозначились около губ. Лаптев вдруг заметил несколько седых волос в черных кудрях и подумал, что насчет возраста Эмиля он, возможно, сильно ошибся, испугался тут же, что этот странный человек поймает его на мыслях, но доктор даже не повернулся.
- Что же вам дать? Что дать-то? - бормотал он. - А, была не была! Вы меня заинтересовали, пусть все будет по высшему разряду. Дина! - крикнул он. - Дина! Ко мне!
Что-то заскреблось, дверь приоткрылась, и в комнату вошла собака, желтовато-рыжая, низкорослая, на широко расставленных коротких лапах, подпирающих широкое же туловище с плоской спиной. Темные, выпуклые и блестящие грустные глаза умным и каким-то проникающим взглядом напоминали глаза хозяина.
"Ну и урод", - подумал Лаптев.
3
На улице Лаптев застал раннее утро, робкое, с еще не проступившими красками и не набравшими силу звуками.
Вчерашнее ненастье оставило следы: на конце скрученного спиралью оборванного провода, свисающего с решетки сквера, уныло болтался фонарь с разбитой лампочкой, желтые листья, стаями носившиеся вчера по тротуарам, лежали теперь неподвижно на мокром асфальте, как рыбы, выкинутые на берег приливом. Однако бесцветное пока еще небо было чистым и обещало хороший день.
Пять часов, о трамваях и думать нечего. Лаптев шагал по мостовой, сунув руки в карманы плаща, сбоку, чуть отстав и часто переставляя короткие лапы, деловито бежало похожее на скамейку для ног существо, его, Лаптева, собственная собака, бежало без поводка и так уверенно, точно хорошо знает дорогу. Вид у Динки был озабоченный, как будто на работу спешит.
Светало прямо на глазах, очертания домов делались резкими и четкими, постепенно четкими становились и мысли Лаптева, ясно проступало главное: он опять оказался в глупом, потому что ненормальном, положении. Все это с начала до конца мистификация, и, если как следует подумать, можно докопаться до ее причин. И вдобавок ему навязали этого пса. Зачем ему собака? Во-первых, вполне возможно и даже наверняка Антонина Николаевна устроит скандал... Антонина Николаевна... Лаптев остановился. Сейчас четверть шестого, ключ, как известно, того... Соседка будет спать минимум до девяти, а это значит - сверкающая перспектива провести еще часа четыре на лестнице. Лаптев взглянул на собаку. Она сидела рядом с ним, не отводя от него внимательного сочувственного взгляда.
"А еще говорят, что звери боятся смотреть людям в глаза, - подумал Лаптев, - или это только дикие?"
Он двинулся дальше, чего стоять-то? Шел теперь нарочно медленно, рассматривая пустую заспанную улицу, остановился, чтобы прочесть объявление, написанное от руки и прилепленное к водосточной трубе: "Срочно меняю однокомнатную квартиру со всеми удобствами на две любые комнаты в разных местах". Ну да. Как он сказал, Эмиль? "Ходят десятками, толпами по городам и весям..." Лаптеву стало смешно: он-то теперь редкий удачник, счастливец, можно сказать. У него есть пес! У других, конечно, доги, пудели, сенбернары с медалями, а у него зато вон, полюбуйтесь. И дал ведь еще этому Эмилю честное слово, что никогда никому собаку не отдаст и не продаст. А с ним только свяжись, с колдуном, - отомстит. Да и кто ее возьмет, а тем более купит, вот вопрос.
"Кулинарное училище готовит: шоколадчиков, карамельщиков, мармеладчиков, бисквитчиков". Объявление было наклеено на сером дощатом заборе, отгородившем строительную площадку.
Лаптев почувствовал, что жутко голоден, прямо зверски, и сказал собаке:
- Был бы я бисквитчиком, мы бы с тобой знаешь как жили?
Собака вильнула хвостом, согласилась.
Пока они шли до дому, утро вошло в полную силу, небо пропиталось синевой, вставало солнце, поползли по улицам умытые пустые трамваи, появились прохожие.
"А как, хотел бы я знать, с удачей у этого?" - подумал Лаптев, всматриваясь в приближающуюся щуплую фигуру человека в синем ватнике. Лицо человека было очень маленьким, бледным и плохо выбритым, глаз не видно из-под опухших век. Что они напоминают, эти толстые веки? Где-то Лаптев читал про уши, похожие на пельмени, здесь на пельмени были похожи глаза. Раскисшие губы безвольно висели.
Человек шел прямо на Лаптева, и, когда расстояние между ними достигло шагов пяти, Лаптев шагнул в сторону. Человек шагнул тоже. Лаптев остановился. И вислогубый встал.