Слышите, как звонят колокола! Они непрестанно звучат в тихом струении воздуха, будто знают, что благодаря им я еще чувствую, что живу, что я не одна.
Сегодня я заварила чай с медом, но может быть, вы хотите абрикосового сока? Боже, сколько бессмысленных слов – только б засыпать ими мотивы исповеди. Легче выслушать жизнь другого, чем рассказать свою.
Но как бы там ни было, я хочу рассказать ее вам – здесь, в этих лесах, в уединении, вблизи монастыря, где скромные монахини напоминают нам, что Бог повсюду, хотя порой мы пытаемся скрыться от мира, от себя, от своей греховности и от совести. Или мы только прячемся от смерти, в которую не верим?
Здесь все знают, что вы сочиняете музыку. Вы играете на многих инструментах, больше всего на арфе, поете, пишете, разводите пчел и качаете мед. Вот ваш мед с весенних цветов и акации. Вы недавно мне его дали, я узнаю его запах. Пчелы трудолюбивы, как монахини, хотя смысл их труда для нас непостижим. Это закон тайны, он спасает от гордости и бренности.
Ваши внимательные глаза и ласковые слова каждый день спрашивают меня, зачем я здесь. От чего бегу? Что заставило меня приехать в этот отдаленный монастырь, где нет телевизора, радио, телефона, куда не добраться на современном транспорте, а надо часами идти через леса, луга и ручьи, правда, без всякой усталости? Вы спрашиваете, почему молодая американка, по происхождению сербка из Белграда, дочь врача, писательница, живописец фресок и мозаик, выбрала этот монастырь, где богослужение не менялось веками, где есть связь с Всевышним, но не с нынешним миром?
Время здесь измеряется чередой сезонов и праздников. Я завидую монахиням – они спокойны, всем довольны, далеки от ненависти, земных страстей и желаний. Они связаны с небом, как ангелы. На их лицах всегда улыбка, они никогда не хмурятся. Тяжелый труд – и никаких причитаний. Порхают, как мотыльки, в своих черных рясах и поют духовные гимны, как Божьи соловьи по весне. Как достигли они этой гармонии души и тела, полностью избавились от людских страстей и желаний, которые часто доводят до отчаяния?
У нас то же тело, но не душа, ибо мы, грешники, привязаны к земному, материальному. Здесь, мне кажется, в молитве больше святости, а в скромности жизни и служении Богу понимаешь Христа глубже, словно живешь в его эпоху, его время.
14Звук далеких колоколов
В монастыре меня нарекли Антонией – по имени святого, защитника людей в опасностях и невзгодах. Вы дали мне хорошие книги о святом Антонии, я их читаю. Монахини тонко чувствуют людское страдание, ибо и сами обрели в монашестве защиту, освободились от мирского хаоса. В скромной молитвенной жизни Бог им защитник, ничто земное им ни к чему. Вы видели, они сами строят маленькую часовню, чтоб можно было молиться в зимние дни, когда снег и холод вынуждают оставить монастырскую церковь на попечение Святого Духа. Я спешу расписать часовенку и украсить ее мозаикой, словно никогда больше сюда не вернусь. Как будто это решаю я…
Использую местные материалы, обтесываю камешки, придаю им форму, необходимую, чтоб воссоздать святые лики. Кожа у меня на руках, как у монахинь, полна мелкой пыли, частиц камня и цемента. Изображая лик и тело Христово, я все время себе повторяю, что боль у меня в руках не имеет никакого значения по сравнению с той болью, что он претерпел на кресте. Почему вы так часто смотрите на мои руки, разглядывая мозаики и фрески, ставшие моей манией?
Я согласна с вами, в только что завершенной работе запечатлелось мое напряжение – усилив мощный образ Господня страдания. Христос не стенал от боли, а я, когда мозаика была завершена, вдруг заплакала. Этот плач слышали и вы. Вы ощутили мою боль.
Ничто не могло меня успокоить, пока монастырский колокол не возвестил о вечерне. Я поднималась к монастырю, чтобы присутствовать на службе, а солнце медленно исчезало за горизонтом, заливая ущелье розоватым светом.
Тогда же, в сумерки, я ощутила дуновение ветерка. Он принес звуки далеких колоколов скромного женского монастыря в Эфиопии, над горным ущельем. Это вернуло меня в прошлое, о котором я вам рассказываю.
Появилась золотая мозаика Богородицы с младенцем на руках. На устах ее играла улыбка – ведь она родила Богочеловека Христа. Все знали, что моя работа близится к концу, и удивились, когда я решила ее прервать.
Я не пережила той радости, какую испытывает мать, рожая дитя, создавая жизнь. Должно быть, это высочайшее чувство из всех, какие может испытать женщина, если она счастлива. Почему я изобразила слезы на благодатном лике? Знала ли она о той великой боли, которую ей предстоит пережить от потери единственного дитяти, сына, погибшего ради спасения душ наших? Может, ее утешало, а может, и нет, сознание того, что Бог избрал его своим сыном и что он принадлежит каждой матери, каждому отцу? Эта мозаика все еще ожидает меня.
Вы не ходите на богослужения. Я вас на них не встречала. Кажется, иногда вы беседуете с иноком, священномонахом, который присутствует здесь ради канонической точности обряда. Как известно, монахини не входят в алтарь, служат только за клиросом.
Вы атеист? К какой вере вы принадлежите? Может, вас, как и меня, терзают угрызения совести? Или веру вы переживаете как искусство, как потаенное чувство души?
Злые духи преследовали меня, пока я не обрела покой в женских монастырях, далеких от цивилизации и всего, что она несет – «прогрессивного», но безобразного и разрушительного. Из Эфиопии я приехала сюда. Останусь на зиму, пока не завершу работу. Не знаю, куда потом забросит меня судьба. Предоставляю это решать Всевидящему.
Уже приближается поздняя осень – это время года я люблю больше всего. Оно дает мне энергию, живость мысли, побуждает мечтать. В красках земли и свежести воздуха столько красоты. У каждого опавшего листа свой облик, свой полет на ветру: дивные движения, удивительная, тихая, ритмичная музыка. Оголенные ветки похожи на скульптуры. Я люблю запах осени. Не хочу его забывать. Прогулки по лесу приятны, нет духоты. Трудолюбивые животные готовятся к зиме. Небо на рассвете и на закате – нежно-розового цвета. Месяц ближе к земле, он кажется крупнее – точно хочет разглядеть эту красоту вблизи. Водопад в верхней части ущелья полноводен не от ливней, а от тихих дождей – он впитывает отсвет окружающей природы, которая хочет, чтоб река унесла ее в свой прекрасный зимний сон.
Сегодня все красиво, как природа.
Вечерний ветер дует сильнее, предвещая скорый приход зимы. Я поспешу с рассказом – сомневаюсь, что мы проведем вместе еще одну весну. Я усну вместе с ветрами и звуком колоколов.
Моя терраса украшена колокольчиками, привезенными из Эфиопии. Они беспрерывно ностальгически напоминают мне обо всех, кого я оставила там, о детях, которых полюбила, и о монахинях, особенно игуменье Иеремии, о кладбище на краю ущелья, в монастырском саду, где ветерок все так же насвистывает о человеческих судьбах. Тропические ливни с Желтого Нила гнут ветви деревьев, а те отбрасывают тени, и тогда точно духи пляшут по кладбищу и ущелью.
Колокольчики зовут меня вернуться в прекрасную Эфиопию, к людям, которые стали мне дороги. Я слышу их звон – неотличимый от звона наших колоколов, он сливается с сербской молитвой. Я слышу их, они уводят меня отсюда – туда, а потом возвращают.
Там теперь похоронены рядом Дельта и Андре, согласно их воле и с разрешения игуменьи Иеремии, с которой я до сих пор переписываюсь. Их могила станет местом паломничества и встреч. Они стали частицей святости далекого эфиопского монастыря.
Жизнь разлучила их – Андре принадлежал мне. А смерть навеки соединила, по воле их – там, где были рождены оба. Они умерли от одной болезни, в один месяц, с одним желанием.
Звук эфиопских колокольчиков похож на звон здешних колоколов. Как будто они из одного материала. Они связаны православием – это соединяет две далекие страны. Они говорят, и когда я молчу.
Пора идти в монастырь, зажечь свечи.
Ангельские голоса монахинь на службе отвлекают от тяжести пережитого. Я буду петь вместе с ними. Знаю, что услышу и голос игуменьи из Эфиопии. Она была оперной певицей в Италии. Посетив Эфиопию, перешла в православие и без всякого объяснения оставила сцену, семью и мирскую жизнь. Дети, что приходят в монастырь, кроме родного языка, говорят по-английски и по-итальянски. Она им не родная мать, но стала их матерью во Христе.
Я полюбила ее, как и она меня. Сказала ей, что и в Сербии в вечерних молитвах буду с ней, буду слушать ее небесный голос, который ныне отдан только Христу. Она улыбнулась, а в письмах сообщает, что неизменно чувствует мое присутствие – как будто я пою вместе с ней на ее службе Богу.
– Вы никогда нас не покидали, ведь вы украсили этот Божий дом фресками и мозаикой. Вы обновили и сохранили все наши старые иконы, поврежденные из-за того, что протекала крыша. Дети продолжают делать мозаики, писать иконы и фрески, как вы учили. Это лучшая у нас монастырская школа искусств. Колокола ждут вас, их голос сопутствует вам, где бы вы ни были. Я не хочу видеть слезы в ваших темных глазах. Вы заслужили счастье, дорогая моя Антония, как называют вас ваши сербские сестры-монахини. Да хранит вас Христос и наш эфиопский святой – святой Георгий.
Почему в этот вечер вы, по-прежнему молча, так проникновенно смотрите на меня? О чем размышляете? Может быть, однажды, хоть на прощание, вы откроете мне, почему вы здесь, почему проводите дни со мной – в разговорах, слушая музыку и рассматривая мои работы?
Кто вы? Посланец Бога, мой ангел-хранитель? Пока я не хочу об этом думать. Если бы вы хотели, чтоб я больше знала о вас, то назвали бы мне хотя бы свое имя. Признаюсь, я боюсь того, что мне предстоит открыть. Будьте пока только музыкой, которую мы любим и слушаем вместе. Она лечит и облагораживает душу.
15Язык праотцев
Что у вас под подушкой? Моей подушки касаются иконы, молитвы, письма и сухие полевые цветы, которые вы дарите мне без слов. Я люблю эти цветы, выращенные Богом, свободно, без участия человеческих рук, – они омыты дождем, на них нет следов ничьих прикосновений, их краски и аромат вечны.