Я мелок, незначителен в сравнении с гениями, сынок. Я защищал родину от немцев, которые нас всегда ненавидели и завидовали нам. Я попал в плен, мне пришлось расстаться со всем, что я любил. Нас, солдат, особенно солдат проигранной войны за свободу, быстро забывают, особенно если мы живем за границей.
И здесь, на чужбине, где я даже не говорю как следует на здешнем языке, все, что мне осталось, – любить Негоша, соблюдать заветы православия, петь в церковном хоре, да еще сидеть вот в этом кафе с нашей музыкой. Это особые, любимые острова моего существования, часть родины, милой и лелеемой в душе. Я не хотел потерять ее на этой земле, где много лет живу как эмигрант. Я защищаю ее, пока умею мыслить и чувствовать.
Боюсь, даже то, что сегодня живет в душе, этом самом таинственном органе тела, постепенно начнет угасать, исчезать во тьме, прежде чем откажут сердце и легкие. Я не буду способен чувствовать, понимать речь, говорить, узнавать любимые лица, слышать песни, которые меня поддерживали здесь, далеко от родины и от семьи, не давая сломаться. Они годами подбадривали меня, давали надежду: настанет день, когда я смогу вернуться и на свободной родине зачерпнуть ладонью чистой воды из нашего родника, ощутить в свежем дуновении ветерка запах сосновой смолы и цвета акации, сорвать виноградину с лозы, которая ждет меня, став еще сильней и ветвистей. И я скажу вселенной: ради этого стоило страдать в немецком лагере и на чужбине!
Я отдал за родину часть молодости и семью. А она меня забыла, даже критиковала за то, что я был офицером нашего короля Карагеоргиевича, – говорил он.
Ненад слушал внимательно и вновь и вновь восхищался мыслями отца, его патриотизмом, привязанностью ко всему сербскому и всему человеческому.
– Старина, – нежно сказал он отцу, – твой ручей перед домом, и земля, что всегда давала плоды, и виноградники, разросшиеся с тех пор, как ты уехал, и гора, о которой ты вспоминаешь, и звоны монастырей и церквей, которые ты все еще слышишь и узнаёшь даже во сне, – все это принадлежит тебе и твоему народу. Им не хватало твоего голоса, твоей молитвы и прикосновения твоих рук, но они были твоими за сто поколений до тебя и всегда тебя ждут. Не жди от безбожника, чтобы он кого-то любил, просил прощения за то, что тебя изгнали. Он потерял себя, пытаясь доказать, что Бога нет, его занимает только доктрина, в которую он верит. Безбожники преходящи. Придут другие, они, быть может, прочтут и поймут историю и будут благодарны вашему поколению за то, чем вы пожертвовали, дабы мы как нация не были истреблены. А ты, отец, никогда не состаришься, пока слушаешь сербские песни и следишь за бейсболом!
Со временем в ресторане стали замечать, что Радомир все больше забывается. Он вел себя все развязней, особенно с женщинами. Его возбуждение было ненормальным. Он начал швыряться деньгами. Как врачу и как сыну Ненаду было тяжело сознавать, что его отец начал терять память. Ему были известны признаки слабоумия, но когда диагноз надо было поставить отцу, это слово звучало горько, трагично, рубило, как сабля: тело здорово, а клетки мозга постепенно умирают и оставляют тьму. Симптомы он знал. Знал, что под особой угрозой передний отдел мозга и что осмысленность поведения, эмоциональные реакции и память будут слабеть все больше. Вечером, после захода солнца, состояние отца ухудшалось. Радомир начал галлюцинировать, переживал войну, нападения неприятеля и страдания в лагере. Слабоумие нарастало очень быстро. Скоро он перестал узнавать даже членов семьи. Часто сердился, когда Ненад называл его отцом.
– Ты опасный грабитель, взломщик, ты крадешь мои дукаты и мои медали, – громко кричал он, а жена пыталась его убедить, что это Ненад, его любимый сын.
– А ты кто такая, чтобы мне это говорить? – еще сильней повышал он голос.
Ненад заметил, что отца успокаивает сербская музыка и церковное пение. На лице его играла широкая улыбка веселого ребенка, он казался моложе, свежее, разглаживались морщины, кожа блестела, словно озаренная солнцем родного края. Кто знает, что он думал и чувствовал, когда напевал или насвистывал мелодии. Домашние знали, что в эти мгновения он не с ними, не здесь, не в Америке. Его утешали видения и звуки былого: свирель пастуха, гнавшего стадо с горного пастбища, журчание ручья возле родного дома, голоса певчих птиц, которым он пытался подражать в детстве, звон монастырских колоколов. Его посещали старые впечатления из глубочайших отделов центра памяти, еще не поврежденных болезнью: прекрасные картины родного края, домашнего очага и счастливого детства.
Какая противоположность облику отца в мундире офицера королевской армии, молодого, красивого, гордого, – этот рано постаревший человек, за которым он теперь ухаживал, которого купал, одевал и кормил, как ребенка! Каждую ночь Радомир в горячечном бреду заново переживал войну и сражения с немцами. Часто, не узнавая Ненада и окружающих, вдруг закипал злобой, сыпал угрозами. Однажды, когда Ненад уснул, устав от работы под палящим солнцем на стройке и от подготовки к дополнительным врачебным экзаменам, отец чуть его не убил бейсбольной битой, которую всегда держал при себе. Он думал, что он на войне, а Ненад – враг, Бог знает, что он еще думал.
В прежние годы Радомир увлекся популярным американским спортом, бейсболом, и вступил в местную любительскую команду. Будучи левшой, он оказался талантливым нападающим – прославился резкими, мощными бросками: мяч, закрученный им по кривой траектории, приносил команде победу. Многие безуспешно пытались подражать ему. Публика приветствовала Радомира, когда он выбегал на поле в форме своей команды, скандировала его имя, как будто вокруг были одни сербы.
Бывали особые мгновения в его жизни: на залитом светом стадионе, слушая гимн Америки и понимая, что публика любит его, Радомир не чувствовал, что он на чужбине.
32Пророчество
Даница не могла привыкнуть ни к этой стране, ни к мужу, который стал ей чужим. Она не хотела спать с мужем в одной кровати, избегала сближения с ним, да и разговоров.
«Он спал с другими, – говорила она себе, – я больше не могу его целовать. Буду ему верной женой и хозяйкой, это все, что я могу ему предложить».
С тех пор как он заболел, она почувствовала себя свободной от обязанностей жены. Только после этого она смогла прикасаться к его телу и делить с ним постель. Она даже клала ароматные дикие травы ему под подушку, чтобы их запах напоминал ему о молодости и о полях, по которым он гулял. Добавляла и каплю розового экстракта – ведь они поженились, когда розы были в цвету, украшали стены домов и сады. До самого ручья их сад был полон белых, красных, желтых цветов. Там была и простая скамейка, которую Радомир вытесал из дубового дерева, с их именами и датой венчания. Она была похожа на памятник из ветвей.
Когда он уехал, она часто сидела в одиночестве на этой скамейке, охлаждая босые ноги в чистой прохладной воде. Она и теперь была одинока, как тогда, хотя они вновь были мужем и женой. Ей были не по нраву скорость и стиль жизни в чужой стране. Она жалела не только о своей горькой судьбе, целыми днями горевала о том, что ее младший сын, лучший студент, которого за красоту, отменный вкус и безупречные манеры в семье звали «принцем», теперь работает столяром и каменщиком, а не врачом. А ведь мог быть профессором университета! Когда Ненад приходил домой в перепачканных рабочих сапогах, весь в грязи, с мозолями на ладонях и стопах, она ждала его с чистыми, пахучими полотенцами и расплавленным парафином, чтоб смазывать ему руки и ноги, для смягчения кожи.
– Сынок, будь осторожен, ведь ты врач, а не простой рабочий, который будет так трудиться всю жизнь.
– Мама, – нежно отвечал Ненад, – мне нравится физический труд на солнце. Когда я начну врачебную практику, мне будет его не хватать. Здесь, в Америке, уважают всякий труд. Потому это и великая страна.
На столе его ждала домашняя пища. Он любил ее супы на говяжьем бульоне, пироги со шпинатом и сыром. Она пекла вкуснейшие пончики и рождественские торты. Соседки, бывало, просят у нее рецепт, а она говорит: «Не нужны вам поваренные книги, смотрите на меня и учитесь. Так и я научилась у своей матери. Все делаю на глазок, не меряю, как другие».
– Никто не готовит вкусней, чем наша мама, – говорил Ненад братьям и невесткам. – Я научился у нее готовить наши блюда, теперь я и сам искусный повар.
Прежде чем сесть за стол, он кормил отца. Брил его, купал, расчесывал его буйные черные волосы, одевал в элегантный костюм с белой крахмальной сорочкой и платком, торчавшим из верхнего кармана. Радомир всю жизнь старался так выглядеть.
Потом сын включал музыку и только тогда садился с матерью ужинать. До поздней ночи он готовился к трудным экзаменам, учил английский. Мать варила ему кофе по-турецки и в тишине ласкала его глазами, полными любви. Только когда Ненад ложился, она мирно засыпала.
Даница не понимала, что такое симптомы «фронтальной деменции», о которой говорил ей сын. Она была твердо уверена, что мужнина болезнь – результат колдовства, порчи, завистливого дурного глаза, проклятия, настигшего их за то, что они покинули родной край и приехали сюда, на чужбину. Она развесила по дому паприку и чеснок, чтобы отвести порчу. Пригласила священника, чтоб он освятил жилье и изгнал злых духов.
Уже отчаявшись, Даница прослышала про знаменитую здешнюю знахарку родом из Валева, которая слыла прорицательницей. Она была известна и в Голливуде. Через переводчика предсказывала судьбу киноактрисам. Знахарка была умная, речистая, с пристальным взглядом, бойко и ловко толковала сны, читала судьбу по картам, по ладони, телепатически общалась с душами умерших. Клиентов она всегда просила принести что-нибудь, что им дорого и близко. Брала эту драгоценность в руки и погружалась в транс.
Даница попросила сына, чтоб он привел гадалку. Ненад сомневался в силе ворожбы, ему было жаль, что люди верят лукавым и проницательным глазам предсказателей судеб.