– Я люблю тебя, Радомир, а ведь я никогда тебе этого раньше не говорила. Ты никогда не спрашивал меня, что я делала без тебя все эти годы, поэтому сейчас говорю тебе это, чтобы облегчить душу. Прости меня, если ты меня слышишь и понимаешь.
Не успела она закончить свою исповедь, как Радомир запел. Она узнала мелодию. Он пел «Журчала вода, журчала…», пел бессвязно и невнятно, все тише. Данице стало страшно. Губы Радомира искривились, дыхание пресеклось, тело похолодело. Она впервые видела, как человек умер от апоплексического удара. Умер, сидя в кресле, слегка склонившись вправо.
– Так вот она, смерть, – та, что всех нас ждет? – вскрикнула она. В первый миг она была не в силах ни двинуться с места, ни позвать сыновей.
Она смотрела на него, целовала его руки. «Как он спокоен в этом последнем земном сне, – думала она. – Его ждет лучшая, вечная жизнь». Она повторяла эти слова целыми днями, пытаясь заглушить тоску.
Думая, что виновата в его смерти, она не доверилась даже Ненаду. Только молчала, пока – очень скоро – и сама не умерла, во сне.
– Хоть в болезни не мучилась, ей и так несладко пришлось в жизни, – сказал Ненад братьям. – Но она все-таки приняла Америку – с тех пор, как я начал работать врачом, больше не жаловалась.
Многие месяцы Ненад скрывал от друзей отца, в каком тот состоянии. Хотел, чтоб они запомнили Радомира умным, образованным, полным жизни – бойцом, капитаном королевской армии. Устроил и соответствующие похороны. Пришел даже король Петр Карагеоргиевич, хоть был уже слаб здоровьем.
– Есть у меня желание, – говорил Радомир сыну перед смертью, – чтоб у меня на похоронах пели мои любимые песни и не произносили политических речей.
Он просил положить ему в гроб скрипку и мамину лесную мяту с базиликом.
Теперь ты немного представляешь и жизнь моей семьи. Я рассказал тебе о ней не в первом лице, чтоб быть объективней.
После похорон отца и смерти матери я бросился искать тебя, в Америке было одиноко. У меня была успешная врачебная практика, но я мечтал вернуться на родину. Родители умерли, и меня как магнитом потянуло в родные края. Я хотел быть возле дочери, хотя бы теперь, когда она выросла и сама вынашивала ребенка. Я верил, что найду тебя, Изабелла, здесь, у нас, ведь ты любишь монастыри, стала знаменитой мастерицей православной иконописи, фресок и мозаики.
Пытаюсь понять твое бегство от жизни, истощение психической энергии, страх и подавленность, которые нас разлучили. Я не верующий, но буду искать тебя в монастырях. Не верю, что существует высшая сила, – она бы не допустила стольких несчастий на земле. Говорю это еще и потому, что как врач, выполняя свою работу, насмотрелся на всякие трагедии. Знаю, ты веруешь, и это меня укрепляет в убеждении, что ты справишься со всеми испытаниями, в которые сплелась твоя жизнь. Возможно, в твоей набожности причина того, что я тебя больше не видел и ты не отвечаешь на мои письма.
Я буду писать тебе, искать тебя. Пойму, если ты не захочешь меня видеть. Но не запрещай мне искать тебя. Мне осталось только это утешение. Я так хотел увидеть отца, так долго ждал, когда же его увижу. Буду ждать и тебя. Хотя все проходит, течет, как река, жизнь учит нас, что река и уносит, и приносит. Над твоим и моим Дунаем полная луна – она принесет новый день.
35Исповедь как музыка
Почему вы молчите и так пристально на меня смотрите? Неужели вы так никогда и не произнесете ни слова? Вы онемели от моей искренности? Так привидение исчезает на заре, пугаясь, что его узнают. Или вы презираете меня за то, что я причинила боль человеку, который любит и говорит на том же языке, что и я? Или вы ищете точного слова?
– Да, – говорите вы, – и произнесу его, если вы признаетесь, что изображено на холсте, который прикрыт драпировкой. Я же знаю, часовня завершена.
Я смущенно покраснела. И сказала взволнованно:
– Может быть, это подарок для вас. Вы получите его и узнаете, что там, когда я уеду. Он еще не окончен.
– Изабелла, – я слышала, как он говорит. – Придет время, и мы познакомимся лучше, если так нужно. Может быть, вы сбежите и от меня, – сказал он полушутя, – или я от вас. Я знаю, с каждым днем вы все сильнее, скоро вам будет не нужен слушатель, как вы меня зовете. Я стану воспоминанием. Таким вы меня и запомните.
Искушение мучило меня, словно неясное желание, опускалось на душу, как изморось. Но что, если его вообще не существует? Не направлены ли мои грешные мысли на кого-то, кто просто вселился в мою мечту? Я ведь хотела вывести своего таинственного друга, своего слушателя из тяжелого состояния. Возможно, он – это я, а все происходящее – лишь разговор внутри моей души, хотя он по-прежнему стоит у моего мольберта, и это доставляет мне удовольствие. Не желаю больше оправдываться: я рассказала ему все не для того, чтобы его соблазнить, а для того, чтобы облегчить тяжесть его мрачных мыслей, его угрызения совести. И что я ощутила в нем? Через мою исповедь и музыку, которую мы слушали, и он избавлялся от груза своих тайн, без слов. Исповедь, как музыка, – искренность, которой не надо обольщаться. А он, пережил ли он искушение? Он больше молился, это я знаю, чаще ходил в монастырь, дольше беседовал с монахом. И по-прежнему скрывал в церкви свое лицо. Даже его имя осталось тайной.
Я слышала колокола – их звон пробивался сквозь белизну и ветер, гулявший по зимним просторам. Я вернулась к живописному полотну, даже не заметив, что вещи в моей мастерской расположены не так, как прежде. Это станет мне ясно только после разговора с игуменьей. Мольберт больше не повернут так, чтобы свет падал слева, а отодвинут от окна. Садясь продолжить работу над картиной, я повернулась спиной к свету. Я не стыдилась своих мыслей, а только спрашивала: неужели откровенная мужская сила могла за несколько часов пошатнуть все, в чем я утвердилась, отменить причины моего приезда сюда, ослабить стремление к сути, к очищению души через молитву, пост и иконопись? Чему я поддалась, вместо того чтобы обуздать бурю, пробужденную открытием чужих тайн, и, обретя равновесие, отправиться на поиски Андреяны, дабы вручить ей завещание и дневники отца?
Я взяла масляные краски и быстро набросала на холсте монастырь, пасеку и луга, занесенные снегом. Его лицо и оголенная грудь исчезли под сугробами. На душе стало легче.
Пусть лучше он останется просто моим тайным слушателем без имени и прошлого. Рано утром за мной должны были прислать сани. И теперь, перед отъездом, больше, чем когда-либо, я сомневалась: реален ли мой молчаливый собеседник или он – производное от музыки, которая звучала и отзывалась в моей душе не только звуком, но и словом, и зримым образом. Он спасал меня от стыда, от страха и тоски. Ему я обязана тем, что точнее увидела действительность, которая была вовсе не так безотрадна.
Снег шел всю ночь и продолжался днем. Снег был глубок. Ветер вздымал облака снега с земли и деревьев. В зимней метели я не могла разглядеть его дом. Мои вещи были упакованы. Сани с конной упряжкой уже ждали меня.
Все монахини вышли проститься. Звучали колокола. А его не было. Я долго разговаривала с матерью-игуменьей Марией.
– Дитя мое, – сказала она ласково, – пиши нам из Америки. Всем будет тебя не хватать. Многие на переломе – еще большем, чем ты. Трудно противостоять искушению, когда оно вдруг настигает человека. Идет снег, но в часовне с раннего утра много молящихся. Да пребудет с тобой наше благословение за твой молитвенный труд. Вы, художники, получаете свой дар взаймы от Господа и бескорыстно отдаете его миру, несете слово Спасения. Легко поддаться поверхностной лести, ощутить обманчивый вкус сиюминутного успеха. Между тем через молитву и вопреки соблазнам человек может стать духовно богаче. Так и художник может обрести духовную полноту, не испытав потребности в любви и обожании публики. Все сотворенное им – неважно, насколько оно масштабно и имело ли успех, – принадлежит Богу по природе и человеку по благодати.
Да хранит тебя святая Параскева Пятница, твоя покровительница в девичестве, да поможет она тебе всегда возвращаться к нравственным ценностям православия, которые тебе привили твои досточтимые родители. Они – из второго поколения сербов в Америке, а все еще говорят на родном языке, и тебя ему научили. И не забудь: тебе даны и живопись, и медицина. Не отрекайся ни от одной из них. Посвятишь себя только одной – утратишь равновесие.
В испытаниях вспоминай, что ты – одна из нас. Вот твоя семья. Носи то имя, что я тебе дала, – оно направит тебя на путь истинной любви. Приезжай к нам. Эта часовня с твоей живописью благословенна в каждой нашей молитве, как и ты. Вот, даю тебе освященную икону святой Параскевы. Она принесет тебе мир и укажет путь. Славь ее в своем доме и ты, как твои родители. Иди по жизни не спеша, спешка – болезнь человечества. Если ты до сих пор падала, то потому, что хотела, чтоб завтра настало уже сегодня. Мы часто не знаем, почему это хорошо, чтоб все шло согласно некоему высшему порядку, как сменяются ночь и день, как после ливня выходит солнце. Время приходит не тогда, когда мы этого хотим, но тогда, когда мы можем его вынести и понять. Поспешность – бунт, она не на пользу ни душе, ни телу. А терпение – любовь, хотя подчас мы этого не видим. К чему спешить, когда нас ждет все то же? Вечность только с Богом, в которого ты веруешь. Когда ты чувствуешь, что теряешь почву под ногами и впадаешь в искушение, когда ты то счастлива, то удручена, помолись Параскеве. Она защищает всех, особенно женщин. Возьми этот базилик, я знаю, ты любишь его больше всех цветов. Посади его в своем саду в Америке.
Помню руки монахинь – прощаясь, они порхали, как белые мотыльки. Ветер разносил звуки монастырских колоколов, пока наши сани не затерялись в лесу за холмом.
Я долго спрашивала себя в самолете: откуда она знала, что Параскева – моя покровительница, моя девичья слава, ведь мы никогда об этом не говорили. Я увидела в этом духовную прозорливость, святую силу, данную от Бога.