Несколько звездочек проглянуло и мерцало в трепете ночного воздуха над известным всему миру городом. Меня ждали воспоминания, но они не ранили душу. Страх неизвестности исчез.
В зрелые годы, после бесед с подвижниками молитвы, я кое-что поняла. Мы рождаемся с телом и органами, с кровью, которая нас питает, и скелетом, обтянутым кожей. Мы живем рядом со смертью, данной нам в страхе и опыте, с одной стороны, но и с предчувствием духовной вечности – с другой. На пути возвращения и повторяемого исхода мы становимся тем, чем были, – бесстрастной монадой, обогащенной опытом чувственного переживания мира и космоса. Наша ограниченность очевидна, но горькое сознание этого перекрыто ощущением красоты, в которую облечена жизнь. На пути через жизнь мы растем, учимся понимать людей, ибо абсолютно не можем ни изменить их, ни спасти, точно так же, как не можем изменить и спасти себя.
Ненад жил сегодняшним днем – отвоевывая его у времени, чтобы успеть пожить, пока тело не обратилось в пепел и прах земной. Он считал, что жить полной жизнью – значит брать от жизни все, что приносит удовольствие, ибо со смертью и душа – он, правда, в нее не верил – превратится в ничто. Кончалось рабочее время, и начинался культ развлечений – празднование без праздника: пьянство, азартные игры, красивые женщины, мягкие наркотические стимуляторы заполняли пустоту, которой он не осознавал. Божественное мироустройство и космический порядок он считал чем-то отжившим, поэтому было дозволено все, без ограничений. Вожделеющее тело легко находило в этом городе все что заблагорассудится.
Стремясь оправдать свой образ жизни, человек часто доходит до душевного упадка, отрицания Бога, ценностей и чувства долга – особенно если он богат и удачлив. В этом городе похоти и развлечений, где превыше всего ценятся титулы и деньги, все толкуют законы морали на свой лад. Я думала о Ненаде – о двух его жизнях, которые шли вразрез одна с другой.
Всё в руках Всевышнего. Все слышат шепот спасения, но лишь избранные следуют его учению и отзываются на призыв стать его апостолами на земле. Ненад услышал и отозвался. Духовный человек победил в нем все страсти, сосредоточенные в одной: победил страх смерти. Первый шаг Ненада к открытию смысла бытия стал его преображением – он понял, что только Бог придает высший смысл жизни, вводит нас в литургическую небесно-земную общность. Душа бессмертна, ее духовная энергия нематериальна и не может быть уничтожена, поэтому открытие вечной истины любви ведет к успокоению.
Я хотела зайти в старый, известный сербский ресторан, где бывали многие актеры (о нем рассказывал мне Андре и писал Ненад). В район, где когда-то жила, я заходить не стала. Он отличался от остальной части города. Здесь были сплошь роскошные большие дома с садами и бассейнами, ощущался аромат Тихого океана. Везде были знаки преуспеяния тех, чье богатство перехлестывало через край.
Этот город, который многие мечтают увидеть, сегодня казался мне узилищем греха, где воздух отравлен и испоганен. Небо затянуто фиолетово-серой мглой – она крадет совесть, сердца обращает в камень. Слово «Голливуд» начертано громадными буквами под беззвездным небесным сводом. Что заметно на улицах, что написано на лицах? Загнанная в зрачки, затаилась юность – судьба ее висела на тонкой ниточке мечты. Мечта была единственным оазисом, удаленным от сплетения автострад, нависавших одна над другой. Малейшее землетрясение разрушило бы эту конструкцию как карточный домик. Так иссякли здесь многие жизни. Все было дозволено в этом городе, кроме объявленных устаревшими указателей пути. Прошлому места нет – в царстве прогресса есть только настоящее. Законом стал излюбленный лозунг реформаторов: мы передовой город, свободный от угрызений совести.
Как замужнюю женщину известие о первой измене, еще недавно меня, перемолотую отчаянием, поглотил этот омут и бросил на дно. Впрочем, все было скрыто от глаз посторонних, известно только мне. Но вот я соприкоснулась с теплом и добросердечием монахинь. Два противоположных мира, подумала я, существуют на земле. Один обещает самонадеянное наслаждение всем земным, душевные бури, эротику обыденной жизни. Другой – богобоязненным смиренномудрием, терпением и скромностью отрицает необлагороженные страсти плоти и в поисках прекрасного обращает взгляд лишь к Богу, к вечной любви Творца. Нигде противостояние двух миров не ощущается так, как в этом городе.
Сегодняшняя поездка объяснила мне, почему Ненад вдруг бросил врачебную практику, вернулся на родину, на любимый Дунай, и стал жить на баркасе в устье Савы. Качаясь на волнах, он созерцал ежедневное рождение зари и ускоренный трепет птичьих крыльев перед заходом солнца. Это его успокаивало. Иногда ему, отравленному алкоголем, мерещилось, что я рядом с ним. Он с нетерпением ждал полнолуния: лишь тогда, словно под гипнозом, он ощущал мое присутствие. Видел испуганные темные глаза, белизну лица, гладил мои светлые волосы. Только при полной луне видение было реальным. Удивительно, но это возвращало ему сон.
Потом начались кошмары, о которых он не хотел говорить. Он стал поститься. Ушел в себя и, как помешанный, беседовал только с рекой. Природа была для него единственным подлинным миром, оазисом. Он воспринимал ее как сюрреальную галактику, прибежище в разбросанном архипелаге, где никто не мог его найти. До тех пор, пока ему не стало тесно под солнечным диском со всеми его закатами и восходами. Он задыхался, не хватало воздуха, по крайней мере так ему казалось. Так продолжалось, пока он не начал искать исцеления в сербских монастырях. Здесь наконец он понял, что успокоение – и смысл жизни, которого он искал, – может дать лишь приверженность Христу, возвращение к православию предков. Безбожие вело в пропасть гедонизма, к мнимой близости без любви, к оргиям, после которых он ненавидел себя еще больше. В борьбе внутреннего ада и гармонии, познанной в монастырях, он выстоял, избрав аскетическую жизнь монаха. Прошлое исчезало в молитвах, сквозь тени тьмы проник вечный свет.
Ненад сумел вырваться из западни похитителя душ, и вот, впервые став свободным, он услышал в себе голос Христа.
56Он понимал мою тоску
Не знаю, почему мне захотелось побывать в этом известном сербском ресторане, где собирались старые политические беженцы, патриоты, чтоб не забыть свой родной край. На родину они поехать не могли, как будто были ее изгоями, а не живой ветвью. Вот и приходили сюда послушать музыку, поговорить по-сербски о былом, хоть на несколько часов ощутить близость отчизны. Кто не пережил изгнания, тому не понять значения таких собраний одиноких людей после тяжелого рабочего дня. Большинство эмигрантов из поколения солдат королевской армии умирали, так и не увидев родины, не услышав ни единого слова утешения или благодарности за жертву, принесенную ими во имя любви.
Старый гимн Королевства Югославия и знамя – то же, что покрыло когда-то гроб короля, – были последней почестью исторической памяти о временах, промчавшихся как вихрь. Коммунизм разрушил не только легитимную систему, но и обыденную жизнь людей, создав целый архипелаг насильственно изгнанных и униженных.
Я из второго поколения сербов, родившихся в Америке, но и я люблю отечество, чувствую ностальгию и хочу вернуться на родину предков. Во сне слышу сербскую речь, говорю на родном языке. Как вечная лампочка, первородный язык согревает мою душу, оплодотворяет сердце добротой, мечту – способностью творить, слух – магнетическим гулом монастырских колоколов, глаза – ветром, уносящим в поля и леса, к звездам. Здесь, только здесь, даже когда я трепещу во тьме и страхе, душа моя поднимается к небу, а небо защищает нас Божьей любовью, которая принадлежит всем и обнимает все мироздание. Небо повсюду одно, но не везде его одинаково видно, шепчут вынужденные кочевники.
Меня влекут монастыри – священный мост нашей истории и православия. На этом метафизическом, нематериальном, незримом мосту рождены мой интерес и любовь к молитвам, живописи и кириллическим буквам, что обязаны именем одному из святителей. Мне, покоренной их любовью, было не трудно во имя любви принять второй мир как первый. Под небесным сводом мы не пришельцы, а странники, устремленные к сути. Поэтому путешествия благословенны, даже когда обретаешь новую родину, а изгнания – прокляты. Духовная почва моих предков, которую они чтили, это и моя почва, на ней росла моя связь с верой с самых ранних дней, я помню. И знаю: когда меня больше не будет, где бы ни рассеялся мой земной прах, я пребуду с верой моих предков.
Живя подле монастыря, я лучше поняла себя. Была удивительна сила пробужденной веры. В каждого, кто посетил монастырь, вера вселяет доброту, связует его с небом. Здесь меньше ощущается нестабильность и бренность земной жизни. Поэтому все, кто здесь бывал, говорят о преображении, пережитом в сокровенных святынях, где богослужения – словно дыхание Божье. В тиши монастыря песнопения и молитвы соединяют небо и землю. Вернувшись отсюда, мы жаждем новой встречи с монахами и монахинями, одаренными языком мудрой любви. Материальный мир для нас все менее важен, и скромность чаще осеняет нас. Мы хотим меньше грешить и делать больше добра.
Хотя бы на время и я становлюсь спокойней благодаря жизни подле монастыря и беседам с матерью-игуменьей. И сегодня, помня наши беседы, я могу точнее понимать происходящее со мной и с другими. Тело избавляется от сетей, сотканных лукавым невидимым врагом, из века в век искушающим человека. Духовный и душевный мир освобождается от ненависти, в нем поселяется истинная полнота любви.
Я повстречала Ненада во времена своего душевного надлома, но это была встреча с мелодичным родным языком, родным краем, родными небесами. Я помнила их и рядом с ним вновь открывала красоту тихих холмов Шумадии, мощь горных кряжей, чистоту родников, откуда пригоршней черпала вкусную студеную воду, высокие колокольни церквей… Это всегда во мне, где бы я ни была. Он был частью отчизны, которую я любила и о которой тосковала. Дрожала ли я в его объятиях лишь потому, что узнала в нем воспоминания и тоску, которые он своей нежностью пробудил во мне? Не знаю точного ответа, знаю только, что не хотела его ранить. Я убежала от него, от бытия, от жизни, как раненая серна.