Быть может, я испугалась, что и он исчезнет? Боялась, что отношения, насыщенные дыханием эротики, возникшие внезапно, в дни после измены и смерти Андре, не имеют права на жизнь и продолжение? Целуя его в синем кресле в моем рабочем кабинете, – в самозабвенном желании, которое мы оба ощутили, – я не могла избавиться от страха, что его любовь не что иное, как желание помочь мне вынести смерть мужа, своего рода предупредительность, пробуждающая особое качество страсти.
Быть может, я испугалась, что близость смерти вызвала у нас обоих телесное вожделение как защиту от физической бренности? Он понимал мою тоску, но не мой страх. Шептал, что хочет, чтоб я стала матерью его ребенка. Пока наши тела, извиваясь, льнули друг к другу, мысли мои безотчетно роились, как пчелы, которых растревожил незваный гость. Когда в безумии страсти он начал, отрывая пуговицы, расстегивать мою блузку, я вдруг ужаснулась и убежала в холодную ночь. Не знаю, сколько я мчалась, вся в поту. Не знаю, в какой части города села в такси.
Его письма и содержанием и почерком выдавали существо опустошенное. Он тонул в алкоголе, как тонут в абсурде. Не только от тоски по мне, но и от разочарования тем, что происходит в нем самом. Не мог этого ни контролировать, ни остановить.
– Я пью, – писал он, – и не могу перестать. Это как дьявол: он тебя постоянно искушает, а ты хочешь ему доказать, что ты сильней и не боишься смерти. На другой день все затянуто мглой, не вспомнить, ни где ты был, ни с кем разговаривал или спал. Руки трясутся, болит желудок, и ты снова пьешь, сперва – чтобы уменьшить физическую тяжесть, но инстинкт гонит дальше, к неизбежной смерти, и ты уже зовешь смерть составить тебе компанию. Как врач я знаю все последствия алкоголизма. Вместо того чтоб испугаться смерти, я зову ее, умоляю прийти поскорей, вызволить меня из этого ада.
В браке без любви Ненаду довелось стать отцом, но это не стало его жизненной миссией. Роль врача тоже не давала ему самореализации и удовлетворения. Он ощущал смятение в себе и в тех, кто вместе с ним предавался оргиям и пьянству. Эти люди не верили в себя, не заботились о будущем. Потерянные, они жили мгновением, жадно за него хватаясь. И не осознавали, что жизнь пресеклась, – алкоголь замутил их сознание. Освоив безысходность, они уже были по ту сторону жизни.
Ненад избрал бегство от современного хаоса и бессмыслицы. Недовольный собой и миром, он перестал отличать явь от кошмара. Так было, пока он не столкнулся с видениями, о которых не хочет говорить. Часть его личности была уже испепелена. Это кончилось бы биологической гибелью, если б не произошел тот контакт, который он таит, боясь в затертых словах растратить энергию, что возвратила его к жизни, вновь спеленала смыслом. Знаю, что он ежедневно исповедался, рассказывал об этом таинственном испытании. Видимо, он обязан жизнью неизвестному мне смелому и доброму духовнику. С тех пор его надежда устремлена к открытому небу, которое он впервые опознал как назначение человека. Теперь его слезы, покаяние и молитвы принимает духовное небо, а не просто безличный эфир, природная оболочка планеты. Пока он не веровал, он ничего не мог для себя сделать. Он прозябал в бездуховности, был человеком без свойств. Впервые он ощутил способность измениться, когда открылся молитвенной речи. И только в монашестве постиг свою душу.
Отбросил прежние привычки, цинизм, борьбу за престиж, даже одежду (прежде он наряжался, как молодая девица, желающая соблазнять). Снял золотые часы «ролекс», с которыми не расставался, даже когда ложился спать. Он вспоминает, что жил одним днем, одним мгновением. В алкогольных галлюцинациях соперничал с Фаустом. Смеялся над ним, потому что сам не верил ни в Бога, ни в черта. Смерть была для него концом, ибо он не признавал существования души. Он не боялся наказания Божьего за грехи, издевался над теми, кто верил в рай и ад. Был человеком, каких вокруг немало, удачным продуктом клонирования, воином медиократической цивилизации – сообщества посредственностей, которое Бога приговорило к смерти.
Теперь все это в прошлом. Ненад нашел себя и свою душу через молитву и мощь соборного языка. Я желаю ему всяческих радостей и счастья на пути духовного восхождения.
57Больше я не вернулась в тот город
Некогда самый популярный сербский ресторан, куда захаживали и американцы, был расположен в той части Лос-Анджелеса, что была известна своими ночными заведениями. Светящиеся рекламы манили, в витринах блистали имена знаменитых посетителей. Ночной клуб Миомира я знала только по описаниям, точного адреса не было. Я долго искала этот уголок утешения отверженных. Уже хотела бросить поиски, как вдруг оказалась прямо перед его дверью. Горько было смотреть на название сербского клуба в зареве этого балагана. Здесь не было большой вывески, заметной издалека. Мне хотелось посидеть за столом, где когда-то сидел Ненад со своим отцом.
Когда я вошла, звякнул колокольчик. Меня никто не встретил. Ресторан был пуст, царил полумрак. Я разглядела на стене старый герб Королевства Югославия и надпись: «Само слога Србина спасава»[2]. Еще было бесчисленное множество фотографий известных певцов, выступавших здесь, и просто посетителей. Мой взгляд остановился на фотографии Радомира и Ненада. Неожиданно, словно дух, ниоткуда возник хозяин, Миомир, – худой, небритый, сморщенный. Годы взяли свое. Старик ходил неверным шагом, опираясь на палку. Руки его дрожали.
– Добро пожаловать, – промолвил он почти со слезами. – Все меняется, – печально бормотал он. – Я закрываю ресторан. Новые переселенцы, да и дети старожилов не интересуются нашей музыкой. Пока они молоды, их больше занимают дискотеки и кафе, там они убивают время. У них нет связей ни с родиной, ни с моралью родителей. Мир перевернулся, умер стыд, родился «господин доллар». В эту страну со всех концов света прибывают ветрогоны, мошенники, сторожа утраченной юности. Мы защищали ее достоинство, а эти отнимают у нее душу. Одни мечтают разбогатеть, другие – прославиться, думают, что станут знаменитыми фотомоделями или кинозвездами.
Этим пришельцам не нужны наша музыка и обычаи, они не любят нашей пищи. Они вообще не принадлежат никакой стране. Голливуд для них Мекка – не святыня веры, а храм денег, мерило славы, успеха, поражения. Этому цирку не стоит удивляться: здесь и люди, и мораль – голливудские. И политика, и музыка, и еда. С давних пор. И все-таки последнее время есть изменения к лучшему. Многие наши молодые возвращаются в церковь – во всяком случае, те, кто бывает на родине. Сербы из Боснии, Косова и Метохии, Краины, Славонии, Далмации и Хорватии, бежавшие от резни во время последней войны, похожи на нас – какими мы были, когда приехали сюда.
Больше всего этих несчастных прибыло после 1995 года, когда якобы прекратилась война против сербов.
Я уже стар. Возьму деньги, что скопил за эти годы, и вернусь к себе в Косово, если мы его еще не потеряем. Потеря Косова означала бы самоубийство, точнее – убийство, уничтожение основы нашей священной земли теми, кто хочет гибели православия. Радомир, мой лучший, единственный друг – я звал его побратимом, – слава Богу, не дожил до этого. Он не увидит сожженных, разрушенных монастырей, не услышит чужой речи в своей округе. Мы ведь были родом из одного села. Пили воду из одного родника, который веками давал жизнь реке Быстрице. Я любил его сестру, мы вместе воевали, были в германском плену…
Почему вы к нам зашли? Теперь сюда редко наведываются гости. Вы долго смотрели на фотографию моего друга и его сына Ненада – я заметил. Вот за этим столом они сидели почти каждый вечер. Та же скатерть на столе, та же пепельница. Скатерть всегда чистая, накрахмаленная, как белые рубашки Радомира. С тех пор как он умер, а Ненад уехал, я никому не разрешаю сюда садиться. Видите надпись: «Стол забронирован для капитана Королевской армии, раненного при защите Югославии от нацистов, моего побратима Радомира». Ах, удивительное прошлое – счастливое и горькое… Ради этого стоило жить!
Мы пили кофе и долго разговаривали. Не замечая, как идет время. А может, время остановилось, чтобы лучше разглядеть нас – два необычных создания: одно из нынешнего века, другое – из мира, которого больше нет. Голос хозяина звучал нереально. Осталось лишь его желание – реальное и чистое, а сам он превратился в призрак, прозрачную фреску на стене – только в голос:
– Прежде чем вы уйдете, давайте прочтем вместе «Отче наш». За наши души, за души умерших, за родину, за Косово и Метохию – сердце и душу сербского православия. Да хранит его Всемогущий!..
Больше я не вернулась в тот город.
Об авторе
Дойна Галич-Барр – сербская писательница и художница. Родилась в Бухаресте, выросла в Белграде. Жила в Париже, затем в Чикаго. Врач-невропатолог и психиатр. Специалист по лечению детской психопатологии методами искусства. Была директором психиатрической клиники для детей и взрослых в Чикаго. Много лет преподавала в университете штата Иллинойс, вела программы на телевидении и колонку в газете. Имеет частную психотерапевтическую практику в городе Джольет (Иллинойс). Автор романов, опубликованных на языке оригинала и в английском переводе: «Безликие ангелы» (2004; 2005), «Синий голубь» (2005; 2006), «Колокола и ветер» (2006; 2007), «Анна Ли» (2007), «Игра в кегли» (2008), «Дом разбитых зеркал» (2008). Лауреат ряда премий, в том числе премии белградской Академии Иво Андрича (2007).