Если Келли — а не я — была единственным носителем, то… нет.
Получается, я зря ушла от Кая.
Я задыхаюсь. Ловлю ртом воздух и не могу — или не хочу — дышать.
Все замирает, останавливается.
В мои руки проскальзывают маленькие ладошки. Я открываю глаза.
— Ты в порядке? — беспокойно спрашивает Беатрис. — Твои цвета выглядят не очень хорошо.
Со стороны Елены и Спайка на меня накатывают теплые волны заботы, участия и волнения.
Я снова дышу, но дышу слишком часто: вдох — выдох, вдох — выдох. Голова идет кругом. Не может быть, не может быть..
— Ты не виновата, Шэй. Ни в чем не виновата. Ты же не знала. Откуда тебе было знать? — успокаивает меня Спайк. Думает, я расстроилась из-за того, что оказалась переносчиком, хотя на самом деле все наоборот.
Расхаживаю по комнате. Туда-сюда.
В голове все кувыркается, и ответы как будто нашлись, но я не могу выстроить их в правильной последовательности.
В одном я уверена совершенно точно: молчать о Келли больше нельзя.
Келли дочь Алекса. Ему и нужно сказать в первую очередь.
11
Алекс еще не спит, и я нахожу его внизу. Он поднимает голову и улыбается, будто совсем не удивлен и даже ждал, что я спущусь.
— Вы знаете, где сейчас Кай? Знаете, где он был? Я уже спрашивала вас раньше, но вы что-то от меня скрыли. Расскажите, что знаете.
— В центре я тебе ответить не мог — там все записывалось. Я пытался найти Кая по просьбе моей бывшей жены, его матери. Есть свидетельства того, что он выехал из Глазго под чужим именем. Позже его, возможно, видели в Лондоне. С тех пор — ничего больше. Где он сейчас, мне неизвестно.
— Глазго — Лондон. Два предположительно безопасных места, куда эпидемия распространилась сравнительно недавно. — Если допустить, что Келли с Каем — а я знаю, что она никогда с ним не расстанется, — то и в этих городах они побывали вместе.
— Верно, но ведь у него иммунитет, разве нет? — Алекс смотрит на меня, и я вижу в его ауре любопытство и усиливающийся интерес.
Опускаюсь со вздохом на стул.
— Ты что-то знаешь, — говорит он.
— Может быть. Думаю, я вычислила, каким образом на самом деле распространяется эпидемия.
Он садится напротив.
— Но мне рассказывать не хочешь?
— Дело, в общем-то, не в этом, а в том… Возможно, вам не захочется это знать, даже если вы думаете сейчас иначе.
— Я уже заинтригован. К твоему сведению: я всегда предпочитаю знание незнанию, независимо от того, какими могут быть последствия.
Он произносит это с таким жаром, словно никогда в жизни не говорил ничего более искреннего и правдивого, и я чувствую, что эти слова идут от самого сердца и, как никакие другие, выражают суть его личности.
— Тогда ладно. Соберитесь с силами. Это может стать для вас шокирующим известием.
Он молчит и, слегка подавшись вперед, ждет, что я скажу дальше. Пронзительные голубые глаза словно вытягивают из меня слова, вызывают желание самой все рассказать. Его глаза темнее моих, так, может быть, и он сам более темная версия меня? Пожалуй, я бы не всегда предпочла знание незнанию, если бы первое означало боль — боль не столько для меня самой, сколько для других, — но мне, как и ему, присуще это непреклонное желание знать все, это неугасающее любопытство. Досталось ли это мне от него? Свойственна ли эта черта также и Келли?
Я смещаю центр внимания с человека на его ауру.
Наследуется ли она, как цвет глаз? Его аура похожа на мою — если я протяну к нему руку, обе вспыхнут цветами радуги.
Но у Келли никакой ауры больше нет. Значит ли это, что то, о чем я думаю, невозможно?
— Шэй? — напоминает о себе Алекс.
— Речь пойдет о вашей дочери, о Келли.
Он даже вздрагивает от неожиданности.
— Продолжай.
— Мне тяжело говорить вам об этом. Келли была одной из подопытных в исследовательском комплексе на Шетлендах. Ей ввели антиматерию, и она заболела, но выжила.
На лице Алекса выражение глубокого шока.
— Так ты говоришь, что Келли выжившая? — недоверчиво спрашивает он. — И ты знаешь, где она?
— Она с Каем. По крайней мере, была с ним. Думаю, с ним и осталась.
Он морщит лоб.
— В сообщениях о Кае не упоминалось о каких-либо сопровождающих или…
— Не было. И не будет.
— Ты чего-то не говоришь?
— Ее «вылечили» пламенем — так они это называли, хотя больше подошло бы слово «убили». Я хочу сказать… — Перевожу дух. — Мне так жаль. Келли… ее сожгли. Превратили в пепел.
— Не понимаю. Откуда ты все это знаешь? И как в таком случае она может быть с Каем?
— Какая-то часть ее не была уничтожена и пережила сожжение. Сначала я приняла ее за призрак, но, наверное, это не совсем правильное название. Думаю, Келли и является носителем.
Алекс молчит, и я объясняю. Как Келли — некая темная сущность, видеть и слышать которую могла только я — перебралась с Шетлендов в Абердин, потом в Эдинбург и Ньюкасл, как нашла мать и Кая. И по мере изложения истории вслух передо мной все яснее вырисовывается картина первоначального распространения эпидемии.
— Кай и Келли нашли меня, когда я болела. Услышав ее рассказ, мы втроем отправились на Шетленды, и эпидемия последовала за нами. Я думала, что причина во мне, но засомневалась, когда вы сказали, что вспышка заболевания случилась и на базе ВВС. А потом Глазго и Лондон — именно там и побывали Кай и Келли. Вот и еще одно подтверждение.
Алекс забрасывает меня вопросами: как я общалась с Келли, как она выглядит, как отнесся к появлению сестры Кай и что заставило его поверить в ее присутствие. Что помнит Келли и чего не помнит. Я отвечаю и вижу, что ученый в Алексе взял верх: он собирает факты, анализирует их, просеивает, пытается отыскать правду.
Вопросы, которые он задает, направления, на которые указывает, открывают в моем мозгу каналы мысли, исследовать которые я не просто хочу, но и испытываю в этом острую потребность. Там что-то есть, но оно пока недоступно. И при этом Алекс открыт далеко не полностью. Что он скрывает? Свои чувства в отношении всего случившегося с Келли?
Он просит меня дать ему возможность побыть одному, собраться с мыслями. И еще просит не рассказывать никому о Келли, пока он не осмыслит новую информацию.
Конечно, я соглашаюсь. Да и как иначе, ведь Келли его дочь.
12
Надо бы спать, но не могу.
Как можно спать, когда я знаю теперь, что носитель болезни Келли.
Внутри разрастается никогда не стихавшая, никогда не проходившая боль. Хочу бежать к Каю, сказать, что мне жаль, что я виновата, что поняла все неправильно.
Словно почувствовав, чего мне сейчас недостает, Чемберлен садится и трется головой о мою руку, требуя внимания и ласки. Моргаю, сдерживая подступившие слезы. Как там Келли? Я должна найти их и рассказать ей как-то о моем открытии. Мне нужно отвезти ее куда-то, в безопасное место, где она будет счастлива и где от нее никто не заразится. Это единственный способ остановить эпидемию.
Столько еще вопросов без ответов, и они не дают мне покоя.
Что такое Келли? Она не может быть просто темным облаком антиматерии, потому что в этом случае все, с чем она вступала бы в контакт, взрывалось, и в конце концов от самой Келли ничего бы не осталось.
Как и я, она была выжившей и состояла из материи со спрятанной внутри антиматерией.
Ее сожгли. Я стараюсь не вспоминать, как сама едва не погибла в огне, не вспоминать боль от ожогов. Гоню это воспоминания прочь.
В том пламени, которое уничтожило Келли, выжить не могло ничто. Ее пепел сгребли и унесли — она сама рассказала нам об этом. Если ничто физическое не могло уцелеть в огне, что же тогда Келли?
Может быть… некая форма энергии? Большинство людей не видят ее, потому что она — темная энергия, видеть которую дано только выжившим.
Но тогда как эта темная энергия вызывает у людей заболевание, столь схожее с тем, которое развивается при контакте с антиматерией? Наблюдая за Келли в течение некоторого времени, я не заметила в ней никаких изменений, а значит, то, что вызывало болезнь у людей, никаким образом не меняло ее саму. Стоп, минутку. Что-то здесь напоминает катализатор, о котором нам рассказывали на уроках химии: катализаторы ускоряют реакции, но сами остаются неизменными.
Может быть, в людях есть нечто такое, что, при наличии нужного катализатора, способно производить антиматерию. И тогда антиматерия, в свою очередь, вызывает заболевание.
А ведь проще так, чем с помощью ускорителя частиц, верно?
В любом случае из всех безумных идей эта явно предпочтительнее других. Зачем эволюции потребовалось создавать нечто встроенное в систему и способное уничтожить едва ли не все человечество? Такое впечатление, что люди запрограммированы на самоуничтожение.
Все, кроме выживших, которые заболевают, но не умирают. Почему?
Я постоянно, как уже говорила раньше, мысленно возвращаюсь к тому времени, когда материя взяла верх над антиматерией: к большому взрыву. Какая-то связь должна быть; я в этом уверена.
Может быть, после большого взрыва что-то защитило материю от антиматерии, как защищает теперь антиматерию внутри выживших. Что-то темное, похожее на барьер, который я ощущала в себе…
Темная материя.
Может быть, именно темная материя не позволила большому взрыву уничтожить вселенную; схожим образом темная материя не позволяет выжившим умереть. И если Келли состоит из темной энергии, то, может быть, это и есть то, что остается после уничтожения материи, антиматерии и темной материи.
Еще один пункт в списке того, чего я не понимаю: когда база ВВС подверглась нападению, многие выжившие погибли, сгорев в огне «Стражей». Если бы тогда возникли новые Келли, мы бы знали об этом. Я, наверное, их бы не заметила, потому что сама была при смерти, но другие непременно увидели бы и услышали. Почему то, что случилось с Келли, не случилось с ними? Было ли в Келли что-то особенное, благодаря чему она стала уникальным явлением?