Пьяный-пьяный, такой счастливый махаон.
А вечером сидели на террасе, пили кофе с маслянистыми холодными пирожными и беседовали о том о сем.
– Вы так одна и живете, тетушка?
– Совсем одна. Да мне никто и не нужен после смерти Евгена.
– Он кем был?
– Он в двенадцатом году набрал горстку людей – десять шляхтичей да три десятка своих мужиков. Ну и пошел. Сожгли они однажды навесной мост, сожгли французское сено. Потом ловили да били этих… как их бишь?… мародеров? фуражиров? Ну, все равно. А потом уланы пришли их ловить, так они и уланов перебили.
– И родственников других не было? Совсем-совсем?
– Теперь нет. Только твоя мать. А еще раньше, до смерти мужа, был у него двоюродный брат Богдан. Но тот еще, дай бог память, восемнадцать… нет, двадцать лет назад исчез…
– Как исчез?
– А так… Связался с мятежниками, когда здесь у нас дворяне бунтовали. А когда они не бунтуют? Всегда грызутся, как собаки. А женам – лей слезы. Вот и он пошел с оружием, да так и пропал. Ничего после того о нем не слыхали. Наверно, кости дождик мочит, ветер сушит. Так что ты теперь мой наследник. Пусть будет так. Здесь охота хорошая. Выдры этой самой – утром по берегам так наследит, словно гуси ходили. Лапы большие, с перепонками.
Пошла и принесла пожелтевшую костяную шкатулку. Сидя в кресле, разбирала ее.
– О, – произнесла наконец, – это единственное, что от Богдана осталось. Мужчин в доме нет. Возьми себе.
Это был амулет из старого дутого золота. Размером с ладонь ребенка, он таинственно и тускло мерцал на руке Алеся. А на нем Белый всадник с детским лицом защищал Овцу от Льва, Змия и Орла.
– Спасибо, тетушка. – Алесь знал: человек не должен ломаться, когда ему дарят. – Но куда же его?…
– А ты его к медальону, – сказала тетка. – На одну цепочку. И носи. Говорят, помогает. Кто носит, никогда не попадет в руки врагу. Трижды три раза избежит неминуемой смерти. И еще – все его будут любить, потому что он защищает Овцу от Льва, то есть от власти, от Змия – от хитрости – и от Орла, то есть от хищника… Может, и Богдан спасся бы, да вот, уходя в лес, забыл.
Алесь привязал подаренный амулет к стальной цепочке медальона, который ему подарила Майка. Про себя он посмеивался. Ну какая неминуемая смерть может ему угрожать? Какие такие у него могут быть враги?
…Через день началась свислочская ярмарка «Пречистая». Торговые ряды выплеснулись далеко за границы площади.
Торговцы ловко мотали на медный аршин вишневые и белые сукна. Свистел, по-змеиному извиваясь в воздухе, шелк. Ползла шерстяная ткань, и весело бегал ситец.
– А-а, горлачи-горлачи-горлачи![87] Звенят, как колокола, звенят, как войтова голова!
– Же-лезо, же-лезо! – это басом. – Кос-са – на эконома, безмен – на тещу!
Взмывали, словно корабли на волнах, пестрые качели. Оттуда доносился неискренний девичий визг.
– Эх, навались! Эх, навались! Все дорого – мое дешево. Все дорожает – мое дешевеет. Дешевеет мыло, дешевеют веревки.
Шарманщик-итальянец пел чахоточным голосом о неизвестном. Обезьяна в зеленом платьице протягивала ладонь, прыгала около хозяина и смотрела в глаза людям горестно-недоумевающими детскими глазами.
Торговал тканями красивый перс с пылающей бородой. Водил мишку цыган.
– Батю, подходи – поиграем!
Страстно спорил с русоголовым мужиком перекупщик лошадей. Звучно, наверно аж пальцам было больно, бил по коричневой, как земля, ладони, с хрустом кусал уздечку в знак того, что не обманывает.
Узкоглазый караим, похожий одновременно на дикого хазара и на великого раввина Якова Леви, ругался с горбоносым евреем, возле которого в ряд стояли водочные кружки, кварты, полукварты и другое счастье пьяниц.
Алесь ходил среди этого разноголосого, пестрого моря немножко обалдевший и как будто сонный, но радостно возбужденный.
Висели золотые бороды льна, приятно пахло рыбой и кисло – кожами.
Громоздились пирамидами яблоки, над сизыми, словно затуманенными дыханием, сливами пели коричнево-желтые осы. Сапежанки, урьянтовки, слуцкие беры пахли так, что во рту делалось сладко. Всюду лежали овощи, битая птица, мясные туши. А рядом – рябчики, утки, дупели для господского стола. Бочонки лесного меда и желтоватые круги воска. Шкуры диких зверей.
Страна была богата. Страну ожидал голод.
…Возле слепого нищего с лирой почти не было людей: не дать – грех, а дать было нечего. Старик пел – темный провал рта в серебристой бороде. А возле него кроме двух плакавших женщин стоял парень, может, на год старше Алеся, невысокий, коренастый, с темно-русыми красивыми волосами. Черты лица у парня были неправильные, но крупные и даже чем-то привлекательные. Тяжелый подбородок, большой твердый рот. Жестковатый неправильный нос. Из тысяч и тысяч людей по одной лишь форме носа с крутыми ноздрями Алесь всегда узнал бы в нем местного, здешнего.
Небольшие, синие, с искорками глаза парня были теперь задумчивые и мягкие. Прядь волос падала на высокий чистый лоб. Он слушал. Слушал, нахмурив тонкие и черные, словно тушью нарисованные, брови.
Алесь стал рядом с ним и тоже начал слушать лирника под печальные вздохи баб.
Ой, то не черная туча подступает,
То турецкий король наступает.
Турецкий король наступал, чтоб взять за себя Андрееву дочь. И не только ее.
Сватать нивы, боры, перелоги,
И луга, и правдивого бога,
Сватать дым в закуренной хате,
Всю землю нашу бедную сватать.
И не выдержало женское сердце. Андреева дочь убежала в лес и, сидя на дубе, готовила подарки королю, приказывала подружкам точить ножи, чтоб кроить ими для него рушники. И вот король подступил со всей своей черной силой. И тогда…
Не попала она в полотенце,
А попала в горячее сердце
И коню под подковы упала.
Умирая, так слово держала:
Страшно гудели струны:
«Ой, не будешь иметь, чернорогий,
Ни лугов, ни правдивого бога,
Ни боров, ни девчат, ни богатства,
Даже дыма в закуренной хате.
За какое ни схватишься сердце –
Все ответят единою смертью.
И ответят пожарами хаты
И земелька, которую сватал».
Нищий умолк. Парень тяжело, словно от сна отрываясь, вздохнул и бросил на лиру три медные копейки. Недоуменно взглянул на Алеся. И вдруг глаза стали холодными и немножко злыми: увидел, что красивый подросток с серыми глазами хочет положить на лиру серебряный полтинник.
– Сдурел, что ли? – спросил он громким насмешливым голосом.
Алесь терпеть не мог насмешек незнакомых.
– Тебя не спросили, – ответил он.
– Оно и видно, что из золотых кафтанов. Головка как маковка, а ума как…
Загорский знал, что продолжение в присказке злое и немного непристойное.
– Ты б повторил, – с угрозой сказал он.
– А я не глухому говорю, – ответил парень.
– То-то и видно, что скряга. За такую песню полрубля ему жаль.
– За эту песню мне миллиона не жаль. Да только не из твоих рук.
– А что мои руки?
– А то, что иная доброта хуже глупости. А доброта богатого…
– Зато ты, видно, богат. Семь коп лаптей…
Алесь сказал это от большой обиды. Но подросток, одетый и в самом деле скромно, казалось, не обиделся.
– Люблю Серка за привычку, – показал он ослепительно белые зубы. – Да только не те паны, что деньги бросают, а те, что бога знают. Возьми свои безбожные деньги.
– Чем это они хуже? – спросил Алесь. – Что ты ко мне привязался?!
– А потому, что они дурной головой даны, эти деньги.
Алесь мерил парня глазами. Да тот был, видимо, сильнее, но менее гибок и ловок.
– А я вот дам, так ты ногами накроешься, – сказал парень.
– А ну, дай. Сам пятки задерешь.
В следующий миг они молотили друг друга со всем усердием подростков. Только пыль курилась над местом драки.
Наконец они устали и, сопя, остановились, настороженно следя друг за другом.
– Получил? – спросил парень.
– Да и ты получил.
У парня действительно распухла и без того пухлая губа; у Алеся ухо было красное и горело.
– Ну и что? – спросил парень.
– А то, что ты дурак, – уже не так сердито сказал Алесь.
Они все еще следили друг за другом, но было видно, что драка угаснет.
– Это ты дурак, – сказал парень. – Старика за твой полтинник могли б в полицию отвести. У бедных людей бывают только медные деньги.
Алесь понимал, что парень говорит правильно, но ухо горело, а незнакомец еще и ругался. Враждебность снова начала нарастать.
– Ты кто такой? – не очень вежливо спросил он.
– А тебе что?
– Ну, кто? Поляк? Мазур?
И тут он услыхал такое, что даже глаза округлились от удивления.
– Белорус, – спокойно сказал парень.
– Что-о?
Алесь не мог понять, откуда этому парню стала известна его тайна, его открытие. Но парень, видимо, понял вопрос как возглас презрения.
Алесь не удержался:
– Откуда ты это узнал? Ведь это я открыл. Это я белорус.
– Один Гаврила в Полоцке, – улыбнулся парень. – Здесь все белорусы! А он открытие сделал… Первый… Нашелся еще мне Коперник!
– Но я ведь знаю лишь троих, кто ответил мне так. У остальных нет имени…
Алеся теперь тянуло к этому парню. Потому что он, не зная Алесевых мыслей, пришел к тому самому, что и он, Алесь.
А парень вдруг сказал:
– Я жалею, что тебя ударил.
– И я тоже жалею. – Алесь подал парню руку.
Парень сделал шаг, и подростки крепко пожали руки.
– Ты откуда такой? – спросил парень.
– С Днепра. А ты?
– Я здешний. Отец привез товар, а я с ним.
– Твой отец купец?
– Нет, дворянин. Но у него есть маленькая фабричка. Скатерти, салфетки, – словом, все такое.
– Значит, вы небогаты?
– Небогаты. У нас большая семья. Одних детей считаешь-считаешь, да и собьешься.