Это было как испытание судьбы, за которым следовала тьма и все самое страшное, что могло быть на земле.
– Ну вот, теперь хорошо. Я усну теперь, – сказала она.
Промурлыкала и затихла. Оставила его одного.
Когда он придвинулся ближе, она что-то снова промурлыкала и доверчиво прижалась к нему.
И тут он понял, что он не может, не должен отдаться во власть этого неизвестного, темного чувства, за которым конец всему. Он чувствовал, что навсегда перестал бы уважать себя, что обманул бы и растоптал самое лучшее, что было дано кем-то ему и ей.
Но от этого ему не становилось легче.
– Боже, спаси меня… Спаси меня… Спаси…
Наваждение угасало и возвращалось. И он терзался в пытке, но что, что было делать…
За щелистыми стенами сарая возник непонятный шум, и одновременно с ним голоса.
«Откуда?»
Он осторожно подполз к стене и посмотрел в щель.
Очередная синяя молния вырвала из тьмы небольшое озерцо, плотину и голубую стреху мельницы. Совсем недалеко. Саженей за пятьдесят. Значит, шум мельничного колеса заглушила стена дождя.
Тропинка, по которой они ехали к сараю, разветвлялась. Один ее конец бежал к мельнице, второй исчезал в лесу. А на скрещении – он заметил это при всплеске молнии – стояли два человека. Высокая женщина в черном платке и старик в белом, по всему видно – нищий. Он стоял, прикрыв полой свитки лиру. Длинные усы свисали ниже бороды.
Вода заливала все пространство меж стволами, и когда следующая молния рассекла тьму, все вокруг вспыхнуло. Словно землю залили расплавленным серебром.
«Где это мы? – подумал Алесь. – Не иначе, как возле Покивачевой мельницы».
– Пойдешь этой стежкой, – сказала женщина властно. – Берегом Папороти сейчас нельзя. Там две кладки низкие. Их залило. Да тут и ближе. Через час выйдешь к Днепру, – и показала рукой в дебри.
– Прощай и прости. Дело срочное. Лопаты тебя и согреют, и накормят, и отплатят за все. Да и я не забуду. Не первый раз, слава богу, помогаем.
– Ды уж так.
– Баркалабовским, если будешь там, передай: ходить пока не надо. Скажи: волчьи красы в августе… А Лопатам скажи: на некоторой хоромине скоро красный Будимир заскачет, серенького Варгана к кучерявым божьим овечкам пустит.
– Добре.
– Потому что, передай, тот, кто надо, убёг. Из того места убёг, где люди шишки едят, а в бочке плавают… Ну, иди
Женщина трижды поцеловалась с нищим.
Алесь возвратился на свое место и, прижавшись к Майке, начал думать. Куда-то исчезли и страх, и наваждение. Он просто ощущал девушку рядом с собой, слушал ее тихое дыхание и боялся за нее, потому что чувствовал: вокруг царит опасность, в этом лесу и в этой мельнице властвует, живет и крадется к сеновалу что-то недоброе и угрожающее. А она стала ему после этой ночи ужаса и наваждения безгранично дорогой. Но ехать сразу тоже было нельзя. Они нагонят нищего на лесной тропинке, спугнут его и этих людей, которые готовили какое-то свое темное дело. И за стенами дождь. Хочешь не хочешь – надо было лежать.
И он лежал, не ощущая ничего, кроме безграничной нежности и теплоты, которые не вмещались в сердце.
А на дворе раскалывался, трепетал во вспышках, возникал и снова умирал во тьме, рушился мир.
…Дождь, кажется, успокоился. Алесь разбудил Майку и, закутанную, подсадил на Косюньку.
Свернул коней на стежку, на которой исчез баркалабовский нищий.
Они ехали долго, потому что Алесь все время сдерживал коней. Но всякой дороге бывает конец. Выехали из леса. Налево журчала Папороть, а перед ними, далеко, трепетали молнии в черных глубинах Днепра.
И тут, когда они уже считали, что спаслись, удар неимоверной силы расколол небо над их головой. Оглушенные, залитые слепящим светом, они не понимали, где они и что с ними. А когда раскрыли глаза – увидели, что перун метнул свой раскаленный молот прямо в огромный сухой дуб, что стоял у дороги, за каких-то двадцать шагов от них.
Сухостоина раскололась от вершины и почти до корня, расщепилась, но осталась стоять. По трещине пополз вверх поток огня. Красный, плоский, спрятанный в черной трещине, он напоминал водопад, что бежит с подножья на вершину скалы…
Ревело и тянуло к тучам пламя. Плыла в небо раскаленная огненная река.
Книга втораяСЕКИРА ПРИ ДРЕВЕ
Уже и секира при корне дерев лежит,
всякое древо, не приносящее доброго плода,
срубают и бросают в огонь.
I
Пришло рождество. Сочельник. Накануне подвалило мокрого снегу, но за ночь подморозило, а наутро снова выпал снег – глубокий, пушистый, сухой. На сугробах перед окнами загорщинского дома лежали оранжевые пятна света. Ели стояли тепло укутанные, густо, почти без просветов, засыпанные мягким белым снегом – напоминали ночных сторожей.
Перад крыльцом Мстислав вылепил снежного болвана. Он был выше человеческого роста, и у него было самое смешное выражение, какое только бывает у снежных болванов.
Мстислав вылепил ему и груди, но пришел герр Фельдбаух, неодобрительно посмотрел на эту вольность, покачал головой и собственноручно его отредактировал.
Не знал болван, что со временем ледяное небо станет синим и по нему поплывут другие болваны, белоснежные кучевые облака. Они будут ослепительно белые, аж горячие. И его вдруг нестерпимо потянет к ним.
А потом от него останется только кучка грязного снега, прутик и два уголька.
Алесь стоял без шубы и шапки и смотрел на болвана. Болван взирал на Алеся с оттенком высокомерия, и Алесь рассмеялся, – так это было хорошо: снег, оранжевые окна, ели… И конечно же, огоньки елки в окне зала. И Майка здесь.
Он стоял долго и уже немного озяб, когда услышал скрип снега.
– Имя? – спросил голос.
– Алесь.
– Я шучу, – подходя, сказала Майка. – Гадать рано.
Она ничего даже не набросила на себя. Так и была в туфельках, с голыми руками и шеей.
– Глупая! – ахнул он. – Простудишься.
– Ничего не сделается, – засмеялась она.
Не зная, что делать, он обнял ее и попробовал прикрыть ее голые руки своими.
– В дом! – сказал он. – Быстрее в дом!
– Погоди, – попросила она. – Погоди. Здесь так хорошо.
Ближе прижалась к нему.
– Взбалмошная девчонка, в дом! – повторил он.
– Нет, – улыбнулась она. – Ей же не холодно.
– Он – снежный болван. Весной пойдет к небесным болванам. А зимой снова выпадет снегом, и из него опять слепят болвана. Так он и будет век ходить в болванах… А ты человек. Мой человек.
Майка вздохнула и склонила голову ему на плечо Алеся. Он смотрел на ее лицо, бледное в синем свете звезд, и ему ничего не хотелось видеть, кроме этого лица, холодного от мороза, но теплого глубокой внутренней теплотой.
Он почувствовал это, припав губами к ее губам.
Не видел он ни дома, ни того, что дверь на террасу открылась и кто-то подошел к перилам, постоял там немного, а затем поспешно вернулся в дом. Ему не было до этого дела.
Когда он на миг оторвал уста от ее уст, он увидел лишь резкую искру низко над землей, почти сразу за ее плечом.
Сиял над горизонтом ледяной, яростно голубой Сириус.
…Когда они вернулись в дом, молодежь уже надевала шубы, шапки и капоры, а те из юношей, кто должен был ехать за кучера, – высокие белые валяные сапоги или унты из волчьей шкуры.
Алесь обвел глазами веселую компанию и вдруг заметил, что две пары глаз смотрят на него очень сухо. У двери в гардеробную стояли, уже одетые, Франс Раубич и Илья Ходанский.
Ядзенька Клейна отвернулась от всех и смотрела в окно. Свет жирандолей мерцал на ее пепельных волосах, собранных в высокую прическу. Личико было грустное.
И тогда Алесь как бы сквозь сон вспомнил, как открылась дверь на балюстраду, когда он и Михалина стояли возле болвана. Стало ясно, кто выходил.
Ядвиня, значит, сердилась на него. А эти двое тоже. Илья – за Майку, Франс – за Ядвиню.
…Сыпанули на веранду, а потом вниз по ступенькам к саням, уже стоявшим перед крыльцом длинным полукругом. Мстислав с Анелей и Янкой наперегонки с другими бросились к первой тройке. Бежали как одержимые.
– Хватай, кто что может! – кричал Маевский.
Он взлетел на козлы, и в следующий миг резкий всплеск колокольчиков разорвал тишину. Отдаляясь, они пели все более неистово. Первая тройка исчезла в аллее.
Алесь не спешил. Он усадил Майку в четвертые сани, укрыл ее ноги медвежьим пологом и протянул было вожжи на свободное место рядом с ней – собирался ехать без возницы. И тут он увидел, что Франс подошел к саням Ядвиньки, где сидел на козлах далекий гость Всеслав Грима, особенно неуклюжий в волчьей шубе, и что-то сказал. Уста кукольного, наивного ротика Ядвини сжались. Она отрицательно покачала головой.
Франс резко повернулся и пошел вдоль цепочки саней.
– Франс, к нам! – крикнул ему Алесь.
Франс не ответил, даже не взглянул на них. Прошел, уминая снег, к саням в хвосте. Он держался, как всегда, с достоинством, и только матовое лицо его побледнело больше обычного.
Зазвенели колокольчики. Майка сидела под пологом плечо к плечу с Алесем. Посмотрела сквозь прикрытые веки. Сидит. Крепко держит вожжи. Прядь пушистых каштановых волос выбилась из-под шапки и уже успела заиндеветь, словно юноша поседел. Серые строгие глаза смотрят на дорогу. Вот повернул голову, взглянул на нее. Надо сомкнуть глаза еще сильнее, но не совсем, а только чтоб не видеть его.
Поплыли, сплелись в глазах радужные нити. А из нитей его голос:
– Ну, не притворяйся, пожалуйста. Вижу, ведь ресницы дрожат. Не смей закрывать глаз. Смотри на меня.
Рассмеялась. И, словно в ответ, смех колокольчиков.
А вчера Тэкля шептала такое странное, запретное. Лился, застывал в воде перекрученный, перевитой воск, вставали в миске города и удивительные звери.
А в зеркале, посреди двух огней, она видела бесконечно повторенные, как будто в длинном сворачивающем влево коридоре, свое бледное лицо и возбужденные, тревожные глаза.