– Страшновато.
– Ничего, выдюжишь.
На лестнице послышались шаги. Лицо Виктора расплылось в плутоватой улыбке. И улыбка эта была такая детская, что он показался Алесю юнцом, которому только дурачиться и озорничать.
– Идут, – сказал Виктор. – Прячься.
Алесь стал за дверь.
Топот приближался. Алесь видел деланно безразличное лицо Виктора.
Вошел Кастусь с друзьями.
– Так, – сказал Кастусь. – Достал пятьдесят копеек, да вот хлопцы голодные.
– Ясно. – Виктор почесал затылок. – Хорошо, сейчас подумаем, что можно на это добыть.
И вдруг как бы вспомнил:
– Кстати, Кастусь, тут к тебе какой-то человек заходил. Франт такой, манерник, фу-ты ну-ты! Поспорили мы тут с ним. Так он вместо ответа использовал последнее в полемике доказательство – плюнул мне в голову вишневыми косточками, да и дверью хлопнул.
– Вечно ты так с людьми, – сказал Кастусь. – Что, правда, плюнул?
– Чтоб мне родины не увидеть!
– Ч-черт! Ты хоть фамилию его запомнил?
– Да этот… Как его?… Ну-у… Заборский? Заморский?… Загорский, вот как! Сказал, что ноги его больше здесь не будет.
Кастусь сел на стопку книг.
– Виктор… Ты что же это наделал, Виктор?
– А что? – сказал Виктор. – Подумаешь!
Алесь вышел из-за двери и стал позади Кастуся.
– Да иди ты к дьяволу! – взорвался Кастусь.
– Сейчас, – сказал Загорский.
Кастусь обернулся и не поверил глазам. Хлопцы хохотали. Калиновского словно подбросило.
– Алеська! Не ушел! Алеська!
Они так колотили друг друга по плечам и спине, что эхо раздавалось.
Хлопцы смотрели на них и улыбались широко и искренне. Лишь у одного, высокого и худощавого шатена, улыбка была какой-то снисходительной. Улыбался, словно делал одолжение.
– Ой, хлопцы, – спохватился Кастусь, – что же это я?! Знакомьтесь. Это по-старому князь, а по-новому гражданин Загорский. Зовут его Алесь. Хороший, свой хлопец. Поэтому все вы к нему должны обращаться на «ты». И ты, Алесь, о «вы» забудь. Французятину эту прочь. Мы здесь все братья.
Первый, протягивая руку, сказал по-мужицки:
– Фелька Зенкович. Из университета. Дразнят Абрикосом, – виновато улыбнулся он. – Конечно, не в глаза.
– Не буду, – сказал Алесь.
– И не советую, – сказал Виктор. – Он у нас горячий.
Второй юноша еще тогда, когда молча смотрел на встречу друзей, обратил на себя внимание Алеся. Чистое, строгое лицо, суровое и мрачноватое с виду.
– Я из Лесного института, – представился он. – Мое имя Валерий Врублевский.
По-русски он говорил с заметным польским акцентом.
– Лесничим будет, – с иронией вставил Виктор. – И знаешь, Алесь, почему?
– Почему? – мягко спросил Валерий.
– Он вследствие ограниченных умственных способностей из всего «Пана Тадеуша» кое-как понял только эти три строки:
Помнікі наше! Іле ж цо рок вас пожэра
Купецка люб жондова москевска секера,[122] –
вот и решил, что наилучший путь к борьбе с правительственным угнетением – охрана лесов.
– Ты прав, – поддержал игру Валерий. – Рубят леса, сдирают шкуру с земли. А Польша, да и твоя Беларусь до того времени и живут, пока есть пущи. Не будет деревьев – и их не будет. – Алесь почувствовал серьезные нотки в тоне парня. – Так что позволяйте, ребятушки, рубить, позволяйте.
Врублевский улыбнулся.
– И потом – чему удивляться? Я ведь поляк. Если восстание, куда я всегда бегу? «До лясу». Иной дороги мне бог не дал. Так что мне, разрешать сечь сук, на котором сижу?
– Ты можешь с ним и по-польски разговаривать, если тебе удобнее, – сказал Виктор. – Он немного знает.
– Почему? – возразил Валерий. – Я по-белорусски тоже знаю.
И окончил по-белорусски:
– Гаварыць будзем, як выпадзе. Як будзе зручней. Праўда?[123]
– Правда, – ответил Алесь.
Пожатие руки Валерия было приятным и крепким.
– А теперь я, – подхватил другой парень со строгими глазами. – Дайте я этого дружистого дружка, нашего земляка, за бока подержу… Здорово, малец!
Хлопец говорил, как говорят белорусы из некоторых мест Гродненщины. Не нажимая на «а», выговаривая его как нечто среднее между «а» и «о» – «гэто-го»… И, однако, он не был похож на «грача».[124] Может, из витебской глуши?
– Во, малец, свалился ты в этот мерлог. – Голос у хлопца напевный. – Ничего, тут хлопцы добрые. Буршевать[125] будем… Зовут меня Эдмунд, как, ты скажи, какого-то там рыцаря Этельреда. Виктор считает, что с таким именем мне надо было семьсот лет назад родиться. И правильно: по крайней мере не видел бы его морды… А фамилия моя Верига…
Последний из хлопцев, тот самый высокий шатен, подал Алесю безжизненную руку.
– Юзеф Ямонт, – сказал он по-польски. – Мне очень приятно.
– Мне тоже приятно, – ответил по-польски Алесь. – Ты из днепровских Ямонтов?
– Нет.
– А откуда?
Юзеф замялся:
– Мой отец поверенный и эконом князя Витгенштейна. Имение Самуэлево.
Алесь немного удивился: вид у Юзефа был такой, словно он сам князь Витгенштейн.
– Что-то мне знакомо твое лицо, Юзеф. Где учился?
– Окончил Виленский шляхетский институт.
– Ну вот. Значит, определенно виделись. Я окончил гимназию у святого Яна.
– Почему так? Вы ведь князь?
– Родители решили, что так будет лучше, что мне пойдет на пользу общество более-менее простых и хороших хлопцев.
Загорский увидел, как часто заморгали припухшие веки больных глаз Ямонта.
– Пан совсем пристойно разговаривает по-польски, – поспешил сменить тему разговора Ямонт. – Даже с тем акцентом, что свойствен…
– Преподаватель был из окрестностей Радома, – сказал Алесь. – Из имения Пёнки.
– Мне очень приятно, что пан изучил язык, на котором разговаривали его предки.
Алесь пожал плечами. И тут вмешался в разговор Врублевский.
– Ты снова за свое? – спросил он Ямонта. – Брось ты это! Мало тебе недоразумений?
– Что же мы, хлопцы, будем делать? – выправлял положение Виктор. – Разве Эдмунда послать, чтоб купил в колбасной обрезков? Здесь немочка молодая глазком его пометила. А как же! В северном духе мужчина. Викинг! Аполлон, вылепленный из творога!
Эдмунд засмеялся.
– А что? Разве плох?
– Для нее, видимо, неплох. Розовеет, как пион. Книксен за книксеном: «О, герр Вер-ри-га! Что вы?!» Вот женишься – мы к тебе в гости придем, а ты сидишь, кнастер куришь. Детей вокруг уйма. А под головой подушечка с вышивкой «Morgenstunde hat Gold im Munde» – у раннего, стало быть, часа золото в устах.
– А он все равно до полудня дрыхнет, – поддержал Виктора Валерий.
– Я и говорю. И вот он нас угощает. Одно яблоко разрезано на кусочки и по всей вазочке разложено, чтоб больше казалось.
Верига не обиделся. Потянулся и гулко ударил себя в грудь.
– Скудная у вас, хлопцы, фантазия, чахлая. И юмор такой же. А жизнь ведь богаче. Полнокровная она, хохочет, шутит, жрет. Не с вашими мозгами выше ее подняться. Захожу я туда и важно так говорю: «Фунт колбасных обрезков для моей собаки». А она мне: «Вам завернуть или здесь будете есть?…» Вот как! А вы лезете с постным рылом…
Все захохотали.
– Вот что, хлопцы, – сказал Алесь, – оставьте вы этот полтинник на завтра.
– У меня принцип: ничего не откладывать на завтра, кроме работы, – возразил Верига.
– Нет, серьезно. Идемте ко мне. Поужинаем, посидим, поговорим.
– Неудобно, – сказал Кастусь. – Только приехали – и нa тебе, целая шайка.
– А не есть удобно?
Все смущенно переглядывались.
– Ну, бросьте вы, в самом деле. – Алесь покраснел: началось. – На последней станции Кирдун купил живых раков. «Диво, кума, а не раки. Одним раком полна торба… и клешня вон торчит».
Верига обвел всех глазами и облизнулся.
– Он к тебе теперь всегда ходить будет, – сказал Виктор. – Зайдет – и по-русски: «Есть есть?» А ты ему: «Есть нет».
Хлопцы мялись, но начали сдаваться.
– Так, говоришь, и раки? – спросил Верига.
– И раки.
– А к ракам?
– Как положено. Белое вино.
– Белое?
– Белое.
– Хлопцы, – простонал Верига, – хлопцы, держите меня! Держите меня, потому что я, кажется, не выдер-жу.
– Вот и хорошо, – сказал Алесь. – Идем быстрее.
Они шли невской набережной. Где-то далеко за спиной звучали голоса остальной компании. Все нарочно отстали, чтоб оставить друзей вдвоем.
– Вот и все, что я могу тебе рассказать, – окончил Алесь. – Такие, как Кроер, чтоб меньше земли мужик получил бесплатно, вредят проекту отца. Заранее отнимают у холопа половину надела да ему же за деньги сдают «в аренду». Потери никакой. А после освобождения скажут: «Держи, мужик, половину надела и не вякай…» А отцу: «Маршалок, извините, но последние годы они этой половиной не владели. В аренду брали». Дед на таких понемногу жмет, но все равно трудно.
– Ничего, – сказал Кастусь, – больше людей косы возьмет, когда начнется бунт.
Звонко раздавались шаги. Стремилась к морю могучая река. Над городом лежал светло-синий, почти прозрачный вечер.
– У Мстислава мать умерла, – сказал Алесь. – Болела давно. Вечно на водах. Остался он восемнадцатилетним хозяином. Но сделать пока ничего не может. Немного не хватает до совершеннолетия.
– А что он должен сделать?
– То, что и я, когда хозяином стану. Отпустить на волю людей.
– Думаешь, позволят?
– Могут не позволить. Здесь уж так: сделал и ожидай выстрела.
– Вот то-то оно и есть.
Они шли обнявшись.
– Как с моей просьбой? – спросил Кастусь.
– Я поговорил со всеми хлопцами из «Чертополоха и шиповника». Они думают по-прежнему. Братство не распалось.
– Хорошо!
– Мстислав, Петрок Ясюкевич, Матей Бискупович, Всеслав Грима… ну, и я. Мы впятером взялись за людей, которых знали. Понимаешь, у ребят дело пошло веселее. А у нас с Мстиславом – тяжело. Чувствую: что-то мешает. Знаю – свой человек, с кем разговариваю, а он мнется…