Алесь и Маевский встретились взорами и опустили глаза, словно каждый застиг другого в не совсем подобающем месте, но прекрасно понимает, почему он тут.
Мстислав вскинул ресницы, и на его губах появилась улыбка.
— Великая ночь?
— Великая ночь, друг.
И это звучало как: «По-прежнему?» — «Давай по-прежнему, друг».
И сразу, словно воспользовавшись этой возможностью и желая закрепить ее, Мстислав спросил с иронией:
— Так чего это пан Загорский приехал в церковь Мокрой Дубровы?
— Потому что тут Когуты, — ответил Алесь.
— Вот счастье какое, — наивно призналась Янька. — А мы как раз хотели в Милое ехать, чтобы тебя увидеть, Алеська.
Кондрат легко толкнул ее в бок. Янька не поняла и ответила брату толчком, так, что все заметили, и скромному Андрею стало неловко.
Янька смотрела на Мстислава синими глазами, блестящими, как мокрые камешки: ловила слова.
Мстислав стоял и смеялся.
— А это почему, — с притворной наивностью заявил он. — Я тебя хотел найти. Я в Загорщину — нет. Я в Милое — нет. Куда, думаю, теперь?
— Можно бы вам... тебе... было в Раубичи, — брякнула глупая по малолетству Янька, — так там поп болен... Не гонят его хозяева, жалеют.
— Знаем мы, как он болен, — буркнул Юрась, — избегает по новому обряду служить.
— Вот я и говорю, — продолжал Мстислав. — Подумал я, подумал, где ближе...
Алесь разозлился.
— Жаль, что ты меня не в Вербное воскресенье нашел, — сказал он. — Тут бы тебе хватило... Вербою... На святой праздничек.
Янька залилась смехом и захлопала в ладошки.
— Не я бью, верба бьет, — хохотала она, — за тыдзень Вяликдзень. Болезнь в лес, здоровье в кости. — Яньку ничем нельзя было привести в замешательство.
— Вот я бы тебе и дал... здоровья в кости, — мрачно произнес Алесь.
Засмеялись.
В этот момент удар колокола прокатился над голыми еще, но живыми деревьями, поплыл под свежие и прозрачные звезды
— Начинается, — промолвил Андрей.
Они двинулись ближе к церкви. Толпа плыла туда же и быстро оттерла Кондрата с Андреем и Мстислава с Алесем от других.
— Ты молодец, — шепнул Мстислав на ухо Алесю. — Стало быть, решил: мир. Ладно, помирим... Она здесь. Я специально протолкался в церковь и посмотрел.
И тут Алесь почувствовал, что он действительно больше всего на свете желает мира и согласия.
— Сейчас колокола загрохочут, — предупредил Кондрат. — Осторожно, хлопцы. Говорят, иногда от такой причины с погостных деревьев черти падают.
— Белиберда какая! — бросил Мстислав.
— Я и не говорю, что правда.
— Люди верят, — заявил Андрей. — Потому что будто бы когда люди в Чистый четверг свечи домой несут и кресты на всех дверях поставят, то бесы из хат убегают. Куда им деваться? На погостные деревья. Сидят голодные, холодные, так как слезть боятся. Ну, а когда зазвонит пасхальный колокол — валятся они с деревьев, как груши. Шмяк-шмяк! Некоторые ноги выкручивают.
— Ты гляди, — сказал Мстислав, — за такие еретические предрассудки получите вы от попа. Из униатов вас разогнали, а как были вы еретиками, схизматиками и дикарями, так и остались.
Его глаза смеялись, и, в тон ему, Андрей произнес:
— И пусть. Все равно падают. Следи, Алесь, может, какого за хвост ухватишь.
— А у него ходанская морда, — продолжил Мстислав.
У Кондрата заходили желваки на щеках.
— Тогда мы уж тебе, Алеська, поможем. Ты его только в кусты с Мстиславом затащи... чтобы начальство нас не видело. А там мы его, чтобы вам руки не пачкать, освятим.
Звезды висели над головою. Притихли деревья. С погоста спускалась разноцветная лента людей. Словно из расплавленного металла, текли и сверкали и переливались ризы попов. Сияло на золоте крестов красное зарево от сотен свечей. И над всем этим густо плыл бас дьякона:
— «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем тебя славити».
Под звездами между снежных берез, ставших теперь оранжевыми снизу, плыло, огибая церковь, шествие: словно кто-то медленно рассыпал красный мерцающий жар.
Алесь опять увидел девушку в синей с золотом шали. Она словно стремилась к огням, как синий и золотой грустный махаон. И вдруг у него отлегло от сердца: не могло произойти ничего худого, пока на земле существовала надежда.
— Раубичи, — голос Мстислава упал.
И сразу упало сердце Алеся. Он увидел.
...Пан Ярош с Эвелиной, Франсом, Стасем и Юльяном Раткевичем шли впереди. Сильная рука Яроша сжимала свечу, мрачные глаза смотрели поверх голов; он, очевидно, думал о другом. И такой он был сильный среди этой толпы, и так ложились на его лицо и лица соседей, на блестящий железный браслет мягкий свет и мрак, что Алесь внезапно содрогнулся от умиления им и всей этой семьей. Все люди были люди, и не было причины их ненавидеть. На этой земле, в этом сияющем шествии, между этих деревьев, в верхушках которых порой кряхтели грачи, и под этими свежими, высокими, насквозь, кажется, проникающими, добрыми звездами — они были люди. Как девушка в шали, как слезливая баба в повойнике, как нищая, похожая на комок тряпья, и как знатоки. И как Когуты, и он сам, и тот парень, который от неутешного горя побивался головой о землю.
Приближалась Майка. Свеча в тонкой, невесомой руке слегка наклонена — оплывает желтоватый воск. Глаза, как у отца, смотрят поверх голов, то ли на белые, как ее руки, ветви берез, то ли на огоньки звезд.
Маленький рот сейчас совсем не горделив, а добр и ласков.
«Майка. Майка. Майка».
Минуют. Сейчас остановить неудобно. Рядом с нею Стах. (Алесь не знал, что Стах обрадовался бы.) Переливается тронутое там-сям серебром кашемировое платье.
— Шествие жен-мироносиц, — буркнул тихо Кондрат.
И, забывшись, поддержал богохульство непоправимый Мстислав. Сложил бондочкой губы и промолвил тоном старой ханжи-девки:
— Лидуша надела порфирное платье и пошла в церковь... Меланхолия!
И, встретив глаза Алеся, внезапно осекся:
— О... прости, милый!
Андрей сильно схватил Кондрата за плечо и повел немного дальше.
— Балдавешка. — Синие глаза Андрея сузились. — Глупое село. Ты что, не видишь?
Они остановились поодаль. Кондрат под взглядом брата опустил голову.
— Вижу, — неожиданно серьезно, с горечью согласился он. — Не нравится мне это. Влюбился, как черт в сухую грушу.
— Не твое дело, — тихо произнес Андрей.
И вдруг Кондрат ударил ногою березовый ствол.
— Черт. Ну, будет она еще издеваться — сожгу Раубичи... Корчака найду, и вместе сожжем.
— Тьфу, — возмутился Андрей, — глуп ты, как баран.
— А что?
— Если бы все хаты девушкам жгли, когда они издеваются... Это ведь страшно подумать, что было бы... По всей земле пепел с ветром гулял бы.
Взял брата за плечи.
— Слушай, братец, ты почему к Галинке Кохно за весь вечер так и не подходил?
— А что же? — смутился Кондрат.
— Я ведь вижу. — Глаза Андрея грустно и любовно смотрел на Кондрата. — Ты ее жалеешь.
— А ты не жалеешь?
— Ну и я, — признался Андрей.
— Вот и иди. Она там стоит, напротив притвора...
Братья стояли молча. Потом Андрей произнес тихо:
— Выходит, несчастье у нас, братец?
— Выходит, так. Ты ее очень?..
— А ты?..
— И я, — ответил Андрей. — Ты ее жалей, братец.
— Почему это я? Ты ее перевозил. Ты познакомился.
— Я чуть-чуть старше, — грустно улыбнулся Андрей. — Всегда уступал.
— Да она ведь тебе больше подходит, — почти в отчаянии объяснил Кондрат. — Тихая, как ты, певучая, трудолюбивая.
— А оно похожие редко друг к другу липнут. Надо, если она скромная, то он веселый, если он черный, то она рыжая. Чего уж там?
— Шуточки, — не соглашался Кондрат. — Брось, мне в ее глаза даже смотреть страшновато.
— Привыкнешь.
Кондрат вскипел:
— Ничем ты не лучше своего Алеся. Такой же осел — ременные уши. Слушай ты... это я тебе последнее слово говорю: отступишься — брошу и я. Пускай за Ципрука-дурня идет... Вот.
Андрей гладил веточку сирени.
— Ладно, — сказал он наконец. — Мы с тобой братья. Близнецы.
— Вот. Не хватало еще, чтобы мы с тобою за девку дрались, не хватало.
— Мы с тобой никогда не дрались.
— И не будем, — с внезапным горячим чувством подтвердил Кондрат. — У нас с тобою все было одно: на пастбище одна коптилка, на ночлеге один кожух.
— Тогда давай так, — предложил Андрей. — Вместе. Вместе будем говорить. Плясать на вечерках по очереди... Кто ей придется по вкусу, то другой не обижается. Сразу, как увидит — отходит. А на свадьбе будет шафер.
— А на крестинах, — уже улыбался Кондрат, — кум. И отступное на всю жизнь вот какое...
— Ну?
— Если несчастливый напьется, то счастливый его на собственных руках на сено заносит.
— Это кто «счастливый»?
— Черт. Про это я и не подумал. Вправду, кто счастлив? Может женившийся такую цацу себе приобретет, что всю жизнь неженатому завидовать будет.
— Вряд ли, — засомневался Андрей, — ресницы у нее какие: тень на всю щеку.
— И собою твердая.
Братья заулыбались.
— То вместе? — спросил Кондрат.
— Вместе.
— И идем к ней... Вместе.
...Шествие тем временем третий раз обходило церковь. Желтели бесконечные огоньки, лились парча и буркатель, звенели голоса.
Вот идет пан Ярош. Идут другие. Но зачем смотреть на них, если вот плывет за ними белый ангел... Белый ангел с такой неопределившейся, противоречивой душою... Часто ненавистной и все равно влюбленной. Немного отстала от всех. Идет. Пепельные, с неуловимым золотистым оттенком волосы. Под матовой кожей на щеках глубинный прозрачный румянец. Добрый рот и глаза, которые смотрят на березы, на шапки грачиных гнезд, на теплые льдинки звезд.
Мстислав заставил Алеся отступить с тропы, а сам сделал шаг вперед.
— Михалина, идите сюда.
Рука в руке, несколько недоуменных шагов по тропе... И вот она уже тут, а Мстислав исчез в толпе.