Андрей и Кондрат Когуты с третьего челна смотрели на Янука настороженно и немного иронически. Помнили, что это из-за него Галинка Кохно вынуждена была когда-то проситься в челн Андрея. И еще знали, что рано или поздно, а им с Януком придется столкнуться.
В четвертом челне, приткнувшемся к самому дубу, сидели мельник Гринь Покивач и возмужавший за эти годы, весь словно битый сивером и солнцем Корчак. Белесые волосы выцвели, угрюмые черные глаза смотрели пронзительно. Под грязноватой белой свиткой, за красным поясом, были два пистолета и длинный, дюйма на четыре длиннее, нежели у всех, корд.
Покивач в корме держал весло, не сводя глаз с парня на верхушке дуба. Пронзительных, желто-янтарных, будто у пойманного коршуна, глаз. Сухое, почти безбородое лицо с редкими усами словно еще более подсохло от настороженности и ожидания. Возле его ног лежали два ружья, прикрытые свиткой.
— Отъехавший от вас — это кто? — спросил Корчак.
— Загорский молодой, — ответил Андрей.
— Гм. — Корчак прищурил глаза. — А с ним?
— Кирдун Халява.
— Жаль, — бросил Корчак. — Чего они тут?
— А что, Днепр для тебя только? — спросил Кондрат. — Он уже третий день у нас. Нельзя было не взять. Вот мы вчера нарочно ставную сеть возле трех верб поставили, а сегодня погнали его убирать. Время есть... Ты не заводись, Корчак, он человек хороший.
— Значит, поспешим, — продолжил Корчак. — А ты, Кондрат, смотри. Как очертя голову бросаешься. Чтобы не пожалел.
Кондрат улыбнулся одними зубами.
— Ты еще не господствуй. Ты мужиков не знаешь. Если кто-то и пойдет к тебе — ты не задавайся, атаман. Ты с ними — как с братьями. Они натерпелись. Им нового пана, да еще из хамов, — не надо.
— Что плетешь? — спросил нелюдимый Юльян.
— А то, что твоя спина, видимо, по новому седлу плачет, Юльян. Упаси бог из хама — пан, а из дерьма — пирог.
Покивач неожиданно согласился:
— Я тебе это, Корчак, семь лет назад говорил.
Корчак сдержался:
— Ладно. Погорячился я.
— И я говорю, — не отступал Кондрат. — А станешь горячиться — дела не будет. Досадно тебе — никто не держит. Отворачивай да греби воду. А хочешь остаться — нас уважай. Мы тебе друзья, а не батраки. Крепостничество — оно на всех лежит. Потому решили бунтовать.
Корчак засмеялся.
— Ну, хватит, хватит. Сам понимаю. Мужики-и. Одна мы кровь. На одной воде замешаны. — И он показал на безграничное половодье: — На его вот.
— Рассказывай, — бросил Кондрат.
— Я некоторым панкам под Дощицей учинил-таки, — признался Корчак. — Ночь на чистую пятницу. Две усадьбы сожгли хлопцы...
— Вместо божьих свечей да факелов, — с мрачным весельем отметил Ципрук Лопата. — Да что из того? Это сто верст по Днепру. К нам и дымком не потянуло.
— Теперь вас тут ожидают, — буркнул нелюдимый Юльян Лопата. — Чего вас туда понесло, если враги — тут. Кроер — тут. Мусатов — тут. Балдавешки эти, Таркайлы, — тут.
Отец иронически смотрел на сына.
— Не думал я, что ты такой. Знал, что дурак, но что тако-ой...
— Отец говорит правду, Юльян, — поддержал Корчак. — Отсюда начинать — концы были бы. Кроер прослышал. Он с осени сотню черкесов в усадьбе держит. Без крови не обошлось бы... Да еще в окрестности голубых нагнали, солдат, земской милиции. Получается, ты меня на смерть приглашаешь, а рожа такая — словно на рюмку.
— Осел — ременные уши, — отозвался Янук.
И осекся. Автух положил ему на плечо ладонь, сжал.
— Не вякай... Наше дело... маленькое. Слушай... вот.
Неприятные люди были Лопаты. Андрей и Кондрат, переглянувшись, поняли, что подумали одно и то же.
— Они нас тут ожидают, — пояснял Корчак. — A я иду в другое место. Куда — услышите. Вы остаетесь. Передавайте мне вести. Людей готовьте, кто захочет. Ты, Автух, сразу, как только узнаешь, что солдат стало меньше, — ко мне. Я тогда скоро приду! Ну, кто из вас тогда со мной пойдет?.. Лопаты — это ясно. А кто из рода Кохно?
— Я, — неожиданно ответил с верхушки дуба головастый Левон. — Вы там потише. По воде далеко слышно.
— Хорошо, — притих Корчак. — Еще. Смелее, хлопцы. Помогать-то вы тут все помогали. И жрать собирали... и порох... и прятали, когда надо. А вот пойти вместе, когда приду? Когда сыроядцев этих тормошить будем?
— Пожалуй, я, — сказал Иван.
Кондрат и Андрей переглянулись. Иван был любимым братом Галинки.
— И я, — бросил Петрок Кохно. — Я — с Левоном.
— А вы?
— Мы — нет, — ответил за себя и Ципрука Макар. — Не с руки. Землю тогда кому пахать?
— Не хотите, — промямлил Корчак. — Проспите только Царство Небесное.
Черные пронзительные глаза встретились с глазами Когутов.
— А вы?
Кондрат взглянул на Ивана, и тот ухарски подмигнул ему.
— Что ж, — вздохнул Кондрат, — пожалуй, и мы. Чего тут. Бунт так бунт. Каждый год бунты.
Приднепровье действительно бунтовало часто.
— Ладно, — сказал Корчак.
— Ты не злись, — произнес Ципрук Кохно. — Мы не доносчики. Будем помогать.
— И на том спасибо, — склонился Покивач. — Вольному воля.
— Ты обещал Даньку-пастуха привести, — обратился к Кондрату Корчак. — Что там?
— Не соблазняется, говорит: ерунда все. Что мне, говорит, девок мало или еды? Кормят, говорит, люди: и в суму кладут, и на зиму дают.
Кондрат так передразнил интонацию и мину Даньки, что все захохотали.
— Мне, говорит, под мостом с безменом не так весело будет, как с тем же безменом в своей хате на холодного Юрья. И не так сытно, как на Юрья весеннего.
— Вот балда, — заметил Янук.
— Почему балда? Каждому свое. Этому — чистое небо да коровы в черемухе. Красота!
Все опять засмеялись.
— Достаточно, — прервал вдруг Корчак. — Теперь, хлопцы-казаки, говорите, кого тут прежде всего жечь будем, когда приду.
Все немного примолкли. Одно — бунтовать «где-то там», а совсем другое — в округе, где все друг друга знают. Одно дело — пускать красного будимира где-то под Дощицей, а другое — осуждать на «огонь и поток» людей, которых знали.
— Земли Загорских нам не по зубам, — подтолкнул людей Корчак. — Эти хоть и смиренные, но отчаянные. Так будут защищаться — пыль от нас полетит.
Добродушный Петрок Кохно вдруг разозлился.
— На таких нападать — мы тебе, Корчак, не друзья, вот что.
— Что, телята?
— Телята не телята, а против таких идти — душу погубить. На злых так пойдем, что нас еще на сворке держать будет надо. А добрых — не тронь.
— А крепостничество?
— Не они его завели.
— Крепостничество...
— Тьфу! Ты ступай взгляни, как в Могилеве лупаловские кожемяки живут?! Как гребенщики в Подуспенье?! Кровью харкают, а свободные люди.
Добродушный Андрей изменился в лице. Нежный глубинный румянец залил лицо.
— И это правда, — одумался внезапно Автух. — С добрых начнем, а как за злых возьмемся — то защищать их нагонят солдат.
Отец удивился. Взглянул на сына даже с каким-то уважением. И слова Автуха заставили задуматься даже Корчака.
— Чего спорим? — упрямо настаивал Корчак. — Я не согласен. Но я и говорю: не по зубам. То с кого?
— С Кроера, — крикнул с дуба Левон Кохно.
— С него, — подтвердил Петрок, — с него, пса.
— И то, — признался Корчак. — Я сам говорить не хотел. Подумали бы: из-за себя. Идет, Кроер. Еще кто?
— Брониборский, — предложил Юльян Лопата.
Автух запыхтел, как еж.
— Зачем? Он, говорят, волю дать хотел.
— А ты спросил мужиков? — Глаза Покивача блеснули. — Не хотят они такой поганой воли, без земли.
— Нам, хлопцы, вообще-то трудно будет, — вдруг разоткровенничался Иван. — Время немного не то, — он стыдливо улыбнулся. — Я не боюсь, но просто... слухи эти, что вот-вот волю дадут. С землею. Кому охота, ожидая такого, голову скручивать? Каждое общество — как куча камней. Не сдвинешь. Лежит на своем клочке поля и молчит.
Иван словно высказывал мысль каждого. Так как все тут боялись и подсознательно знали: большого количества теперь не поднять. Но и ожидать было хуже смерти.
А Корчак знал все лучше других. Не поднять людей. Все ожидают. Не поднять. Разве что потом, когда воля выйдет какая-то не такая, которую ждали.
Но ему было невтерпеж ожидать. Еще и еще ожидать. Как семь лет уже ожидал. Молчать. Прятаться и перепрятываться. Возможно, опять три-четыре-семь лет.
Не следовало высказывать им своих мыслей. И он с немного неестественной решительностью пояснил:
— Поднимем, не поднимем. Это тогда ясно будет. Не поднимем, то подождем. Под нами не горит. А попробовать — надо. Быдло уже мы, а не люди — вот до чего довели. Кроер грабит. Мусатов стреляет в людей... В кресты... Кто заступится за своего Христа, как не мы?.. Начальников, не нашего Бога выродков, как волос на голове. Земле рожать не помогают, одно из нее сосут да корбачами дают... Защиты темному человеку нет. Придешь в суд — что докажешь, если говора их не понимаешь?.. Волки. А с волками — по-волчьи. — И прервал самого себя: — Значит, решили: Брониборского... Еще кого?
Воцарилось молчание.
— Раубича, — бросил внезапно Кондрат.
— Ты что? — попробовал было остановить брата Андрей. Но Кондрат обернулся к нему и одними губами бросил:
— Молчи!
Лицо было таким резким и гневным, что Андрей умолк.
— Раубича, — повторил Кондрат.
— Зачем? — спросил кто-то.
Над челнами повисло неловкое молчание. Никто, кроме Андрея, не понимал, почему Кондрат Когут отдает людям, будущему разгрому и огню сурового внешне, но рассудительного пана Раубича. Андрей сидел и только молился про себя, чтобы никто не догадался о причине — о позоре Загорских.
Но никто, видимо, ничего не знал.
— У Раубича можно разжиться оружием, — ответил Кондрат. — Можно и у других богатых родов, но те остерегаются.
— Нечестно, — отметил Петрок.
— То и умри на своей честности, как стрелять начнут, — парировал Кондрат.
— А правда, — согласился Автух Лопата. — Я не слышал, чтобы Раубич... что-то такое... Но, наверно, под доброй шкурой — дрянь