Человек этот был инженер-путеец Владислав Малаховский.
— Не буду, — ответил он Людвику. — Вас надо быстрее воспитывать. Ведь чтобы не пришлось вас вешать.
Второй офицер, рядом с ним, был тезкой Сераковского, Зыгмунт Падлевский. Никто тогда еще не мог предвидеть его судьбу. Просто знали, что человек он твердый.
Зато нельзя было не обратить внимания на последнего из зрителей. Сухое и красивое польское лицо, твердые мускулы на xудых щеках, острые небольшие усы, сдержанность в подобранном твердом рту. И глаза как угли. Тлеют суровым и добрым огнем.
Затянутый, как и Сераковский, в мундир офицера Генерального штаба, весь налитый спокойной, но в каждую минуту способной на порыв силой, он сидел, будто бы ничего его не касалось, но слышал все. Писаные соболиные брови человека были спокойны. Длинные глаза безучастно смотрели на мир.
Звали офицера Ярослав Домбровский. Он скоро был замечен в организации и стал одним из ее руководителей.
В небольшой комнатке сидело почти в полном составе руководство нелегальной организации.
— Что ж, — начал Домбровский. — Отдохнули от крика — пожалуй, пора начинать... У хозяина вот-вот гости соберутся. Начинай, гражданин Зыгмунт.
— Подытожим, — сказал Сераковский. — Сегодняшнее заседание «левицы» и «центра» нашей организации единогласно согласилось с тем, что достигнуть нашей цели, то есть свободы и демократии, нельзя иначе, чем через восстание.
Загорский увидел как Кастусь склонил голову.
— ...Так как добиться чего-нибудь лояльными путями в полицейском государстве невозможно. И, кроме того, недовольство народов Польши, Литвы и Беларуси гнусной политикой императора и его камарильи переходит в ярость. Терпеть дальше ярмо мы не можем. Каждый лишний час рабства развращает слабых и позорит сильных... Поэтому с сегодняшнего дня мы должны убеждать всех, что без восстания...
— Без революции, — вставил Виктор.
— ...дело не обойдется... Кроме того, «левица», которую поддерживает часть «центра», предлагает, чтобы социальная перестройка общества шла вместе с освободительным восстанием. Основные их тезы: полное равноправие всех граждан, вся земля — крестьянам, язык — народам. Предложение внесла белорусская группа рады в составе граждан братьев Калиновских, граждан Вериги, Зенковича, Малаховского, от имени которых огласил предложение составитель ее, секретарь группы, гражданин Загорский... Предложение поддержали большинством голосов, хоть, учитывая мнение «правицы» в Петербурге, Вильне и Варшаве, надо думать, что его провалят.
Доброе, немного растерянное лицо Виктора передернулось. Алесь перевел глаза на мрачноватое темное лицо Кастуся. Кастусь пожал плечами, словно сказал: «Ну и что? А придерживаться этого все равно надо».
— Начинаем последнюю сегодняшнюю проблему. Проблему о нациях так называемых окраин. Вопрос этот можно сформулировать так: «Свобода окраинам. Самоопределение — их народам». Он обсуждается совершенно секретно, и поэтому члены рады не должны дискутировать его среди других, чтобы преждевременно не заводить склок. Собственно говоря, ввод нашего решения в действие состоится только во время восстания и после его победы.
— Так зачем обсуждать? — спросил Звеждовский.
— Вопрос ставят товарищи с окраин, — пояснил Зыгмунт. — Чтобы знать заранее, на каких условиях они будут сражаться плечо в плечо с нами.
— На форпосте восстания, — уточнил Верига. — Ведь если кто первым и получит свинца, так это мы.
— Какие условия? — спросил Ямонт.
— Полная свобода белорусам и литовцам самим решать свою судьбу, — объявил Алесь.
— Федерация? — спросил Домбровский.
— Возможно.
— Независимость? — спросил Падлевский.
— Народы решат это сами.
— Какие народы? — будто недоуменно спросил Авейде.
— Гражданин глухой? — спросил Хвелька. — Белорусы и литовцы. Две нации, которые живут на землях...
— Какая белорусская нация? — спросил Ямонт, прикидываясь неосведомленным.
— Никогда не слышал? — спросил Алесь.
— Почему. Я слышал и о белорусах, и о литовцах, но всегда считал их ветвями польского племени. Язык — диалект польского.
— Ты бы поспорил об этом с уважаемым господином покойником Уваровым, — иронически заметил Виктор. — А мы тем временем занимались бы своим делом. Нам вашу чепуху слушать нет времени.
Изящные, длинные пальцы Виктора держали небольшую неяркую книжку в бумажной обложке.
— Я всегда считал, что это диалект безграмотных, — настаивал Ямонт.
В тот же момент книжка шлепнулась ему на колени.
— Диалект безграмотных, — горячился Виктор. — На, понюхай, это «Дударь белорусский» Дунина-Марцинкевича.
— Не вижу в этом особой опасности.
— А Кукольник видит. Весной запретил его поэму «Халимон на коронации».
— Это еще не доказательство, — Ямонт отбросил книгу на софу. — Один поэт — это не нация.
— А Польша времен Кохановского? — буркнул Валерий Врублевский.
Сидел, как всегда, угрюмый и немного настороженный. Встретился глазами с Алесем и подморгнул ему: «Держись, бульбяник».
Припухшие веки болезненных глаз Ямонта сузились, словно ему больно было смотреть.
— Польша времен Кохановского была триста лет назад, а тут — считанные годы.
— У каждого народа свое время, — мирно произнес Хвелька. — Триста лет назад все для Польши было «сегодня», как нам вот сейчас. Мы ведь не должны считать последним днем нынешний день. Словацкий появился почти через триста лет после великого Яна. Возможно, и мы через триста лет будем посмеиваться над началом нашей литературы.
— Так его, — поддержал Валерий.
— Литературы рождаются и умирают. — Под тонким пушком щеки Хвельки розовели от волнения, что вот он говорит, а его слушают. — Любопытно было бы знать, какого мнения о Европе придерживались римляне?.. Не стоит тебе так, Юзик. Вся наша беда, что мы считаем вечными и последними лишь себя... Наверняка, так, как египтяне времен Рамзеса или жители Ассирии времен Ассурбанипала. А каждый из нас не более чем ступенька в лестнице, по которой человечество пойдет в будущее. Надо, чтобы каждая ступенька была крепкой, иначе оно упадет и разобьет голову.
На лице Звеждовского Алесь прочел неудовольствие и подумал, что не хотел бы он, несмотря на его чистоту, стоять в повстанческих рядах рядом с этим человеком. Он не знал, что пройдет неполных пять лет, и так оно все и случится, и человек этот, который до последнего изменится под влиянием друзей, станет единомышленником, соратником, братом и соседом по борьбе.
— Во всяком случае, рано еще говорить о каком-то своеобразии, — присоединился Звеждовский. — Ничего не сделано вами, хлопцы. И, я полагаю, поскольку начало вашего племени ведется издавна — есть в вашем характере какой-то изъян, который можно назвать «неспособностью жить для себя». Ничего не сделать за семьсот лет — это надо уметь. А если уж неспособны — подчиняйтесь.
Алесь испугался, увидев лицо Виктора. На запавших щеках, пятнами, нездоровый румянец, дрожат губы, горят из-под черных бровей синие, с золотыми искрами глаза.
...В следующее мгновение старший Калиновский набросился на оппонентов. Он рубил, хлестал, не оставлял камня на камне, не давал дохнуть.
Дрожали губы, подступал откуда-то к горлу кашель, прекрасные мягкие глаза неистово пылали. Нельзя было не засмотреться на него в эту минуту.
— Неспособность дать что-нибудь миру, — глухо сказал он. - Народ-недоумок, который ничего не дал. А Кирилл Туровский, а предания? А то, что наша печатная Библия появилась раньше, чем у многих в Европе? А то, что законы Статута литовского составили мы? А то, что Польша сто лет судилась законами, написанными на нашем языке, а когда перевела их, то оставила все наши термины и отсылала непонимающих их к оригиналу? А то, что рукопись границ между Польшей и Литвой которую исследователи считают польской, написана белорусским говором? А то, что триста лет языком княжества был белорусский язык?..
— В Статуте сказано не так...
— Знаю. Четвертый раздел, первая статья Статута. А какие, вы считаете, это слова: «пісар маець», «літарамі», «позвы», «не іншым языком i словы»?
— Русские слова, — рявкнул Ямонт.
— Поздравляю, — сыронизировал Валерий.
— С чем?
— С благоприобретенной глупостью, — ответил Домбровский.
—А это что? — улыбнулся Виктор.— «Заказала яму пад горлам,абы таго не казаць», «беглі есмо да двара на конех», «на урадзе кгродскім пінскім жалаваў, адпавядаў i пратэставаў се земляны павету Пшскага...». Три предложения — три века. Три предложения — три местности. А язык один. Чего еще надо?! А Будный? А древняя иконопись?! Алесь, Юзеф твоей диссертации не слушал. Ткни его носом... Предки думали не так.
— Откуда вы знаете, как они думали? — спросил Людвик.
— Вам никогда не приходилось перерисовывать факсимиле? — спросил Виктор. — Но что я, вы офицер, ваше ремесло — война. А жаль... Порой в древней рукописи попадается неразборчивое место. Для издания его надо точно скопировать. И вот водишь рукою, повторяя линии, и вдруг ловишь себя на мысли, что все, все понимаешь. Потому что твоя рука повторяет движения руки человека, который жил за триста лет до тебя. Так и с подспудной мыслью предка, за которой следишь, читая древнюю рукопись.
— Интересно, — с неожиданной серьезностью отметил Бобровский.
— И даже если бы ничего такого не было — одно ощущение нами своей родины дает нам право на отпор официальным патриотам, — румянец пятнами вспыхивал и угасал на щеках Виктора. — Что ж это за мнение у них?! Кто они?! Шляхта в самом худшем смысле этого слова!.. Но вот они, — Виктор окинул взором друзей, — и сотни других подтвердят, что мы против Польши магнатов и за Польшу простых людей. Чьи мысли высказываешь, Ямонт? Мысли Велепольского?.. Высказывайся, смыкайся с «правицей» белых! Но знай: мы для Велепольского и К° — не вотчина и не хлопы? Мы отдельный народ, страна с отдельной судьбой. Хватит с нас рабства... Братство — да, но не подчинение! Равенство, и ни на волос ниже!