— Кто это тут такой прибыльный? — спросил Вежа, входя в контору.
— Мы.
— У-у. А я и не думал. Не буду тебе больше ничего дарить.
— Напрасно. Плохое хозяйство, дед. Двенадцать и четыре седьмых рубля со двора. А как живут те, у кого десять дворов?
— Глупишь, внучек. Большое хозяйство всегда для хозяина меньше дает, а для хлопа больше. Поэтому и легче мужику в большом имении.
— Мне нужно больше...
«Знаем мы, зачем тебе нужно больше», — подумал пан Адам, но смолчал.
— ...но не за счет мужиков, — сказал Алесь.
«Зачем тебе это нужно, — думал, ни о чем не зная, старый Вежа. — Имеешь ты восемьдесят восемь тысяч, а собственно и все мои деньги. Полмиллиона каждый год чистыми. А сколько расходуешь? Идет это все за границу, в соответствующие банки. Если бы огонь тут все испепелил, и то был бы ты, выехав, богат, как Крез. Почти два миллиона лежат за границей, да за последние двадцать лет, со времени, когда все стройки завершили, набежало еще около четырех. Кто ты? Ротшильд? Лафит? Даже если тут все отнимут — не погибнет род, если хоть один выберется за границу. Не обнищает, не исчезнет, силы не утратит... Ради того все и делал... Чтобы корень наш не исчез в земле».
Дед сказал:
— Ну, давай-давай... Я — тихонько в стороне.
Деду нравилось, что внук так держит себя, что никто не замечает его горя. «И по мне никто не заметит. Ошиблась дверью матушка-смерть. Ох, ошиблась. Такой еще молодой, красивый... Ничего, ничего, хлопец. Пускай даже и не нужны тебе эти вычисления — я не буду мешать, если это отвлекает твое внимание от воспоминаний. Знаю... Самому так было, когда умер отец».
— Так вот, — продолжил Алесь. — Половину записывайте на оброк сейчас, половину — в ноябре.
— Тех, кто оплатил? — спросил Выбицкий.
— Всех. Все равно, есть недоимки или нет. Откуда они их оплатят, если не заработают на плотах или землекопами на железной дороге?
— Плохо делаете, — заявил кто-то. — С самого начала хозяйство — под жилы.
— Пойдут все. У меня любимчиков нет.
— Размер оброка? — спросил Выбицкий.
— Он в империи различный, — ответил Алесь. — Отдельные торговцы и мастера платят барину от четырехсот до пятисот серебром. Но средняя сумма от шестнадцати до двадцати семи с души.
— Так сколько?
— Двенадцать рублей, — ответил Алесь.
Все загудели, пораженные. Даже дед крякнул.
— Вы думаете, что я не рассчитал, а с неба взял?
— Побойся Бога, — заявил управляющий Студеного Яра Андрей Похвист. — Сук рубишь под хозяйством... Откуда средства возьмешь? Цена какова на все?
— Цена действительно высо-окая, — жестко парировал Алесь. — Рейнвейн пьем по десять рублей бутылочка, французскую шампань, «года кометы» — бабушки, вдовы Клико — по десять. А трепальщица зарабатывает по тридцать копеек серебром в день, с рассвета до заката, хол-лера!
— Но-но, — сказал дед.
— А это, при лучшей цене, если по копейке, — тридцать фунтов хлеба. А если по копейке с четвертью — по полтора? А?
Молчание.
— То-то!!!
И притих.
— Не рвите с чужой глотки, люди. Не Кроеры.
— Куда людям идти? — спросил Выбицкий.
— Днепр под боком. Поместья кругом, работников за руки хватают: только иди. Плотниками на пристани. С паспортами — возьмут. Наймутся у купцов строить баркасы, лодки, струги, шкутки. Там же, да и еще мало ли где, пильщиками, бревна на доски перерабатывать. Существуют мастера изготовлять деревянную посуду: миски, ложки, ушаты. И еще колеса, сани, возки. Не знаешь ремесла — работай землекопом, дрова руби, нанимайся у купцов, арендующих озера и тони. Вскроется Днепр — в рабочие на судна, грузчиками на баржи... Мало тебе?
Помолчал.
— Так что пиши, Выбицкий. Все старые повинности долой..
— Неужели ничего не оставишь? — с притворным ужасом спросил дед.
— Оставлю. Грибы. По корзине с бабы. Не сам ведь я за ними бегать буду, — так же, с притворной серьезностью, ответил внук. — Пиши: «гри-и-бы-ы».
Все засмеялись.
— И всем оброк при условии, что в экономию платят двенадцать рублей серебром с господской души, то есть со двора.
Защелкал на счетах.
— Оброчный при небольшом заработке в пятьдесят копеек за день при господских харчах заработает в месяц, не считая воскресений, двенадцать рублей пятьдесят копеек. А за пять зимних месяцев — шестьдесят два рубля и полтинник. Отбросим праздники — роскошно, ведь никто не заставляет Животворный Крест праздновать, — будет пятьдесят пять рублей. Двенадцать мне, восемь государству — тридцать пять рублей!
— А если душа не одна, то как подати?
— А если не одна, то не одна и пойдет зарабатывать, а две или три... И учтите, я взял низкую оплату.
Похвист почесал затылок.
— Да мужику оно хорошо. А вот что, княже, мы запоем? Всем по обертню, а себе крапиву воткну.
— И себе обертня, хотя и поменьше, — пояснил Алесь. — С тысячи дворов — две сотни людей никуда не пойдут. Им и с земли раз чихнуть такой оброк выплатить... Но это я не туда... Считайте: двенадцать рублей с семи тысяч дворов... Восемьдесят четыре тысячи.
— Дефицит полный, — заявил Похвист. — Какой же это новый способ хозяйствования, если дефицит — четыре тысячи.
— И еще четыре тысячи им подкину, — заметил Алесь смеясь. — Забыли, что подати государству теперь не я плачу?!
— Но ведь...
— Чего ты еще хочешь? — вмешался дед.
— И жены тем временем на хозяйстве, — добавил Алесь.
— Но ведь выгода! — краснел Похвист. — Выгода ваша!
И тогда Алесь вздохнул:
— Вот и она. Тот, кто хочет идти на оброк, должен засадить третью часть своего огорода сахарной свеклой и повелеть женам трудиться на ней. Вторая и последняя повинность после грибов... За каждую четверть свеклы — объяви всюду, Выбицкий! — на моей сахароварне будут платить рубль серебром. Если даже огород и десятина, то с одной трети ее каждый двор заработает тридцать рублей. По рублю за берковец... Давайте прикинем.
— Со всеми издержками — двадцать четыре тысячи пудов, — подсчитал Выбицкий. — Даже больше.
— И у меня так получилось, — подтвердил Алесь. — Приднепровский берковец не десять, а одиннадцать пудов. Значит, две тысячи сто восемьдесят один берковец только своей свеклы, немного даже больше... Берковец свеклы — рубль, пуд песка сахара — семь рублей. С берковца выходит по семнадцать фунтов сахарного белого песка... Ну-ка, сколько с наших?
— Тысячу пудов, что-то около этого, — сказал Выбицкий.
— Семь тысяч рублей. Да еще прикупленная свекла столько и больше. Если мы вычтем из общей суммы цену свеклы, извести, костяного угля, дров, пенсии сахаровару и рабочим — я подсчитал, — имеем чистой прибыли с сахароварни одиннадцать тысяч рублей. Сахароварни расширяем. Они будут давать вдвое... Двадцать две. Да оброка восемьдесят четыре... Сто шесть...
Все молчали. Алесь раздал листы расчетов.
— Проверьте.
Долгое молчание царило в комнате. Потом Выбицкий подытожил:
— Сто шесть. При самых скромных расчетах. Даже если недород и недобор.
— А старую систему рассчитывали по лучшим условиям. Да подати за мужиков.
Выбицкий знал: он будет молчать, что бы ни было... Но он не отказал себе в наслаждении сделать еще один подсчет.
«Восемнадцать тысяч лишних. Широко берешь, хлопец. Да если учесть, что совершенно неплохое ружье — пятьдесят рублей, то сколько ж бы это оно... Хе-хе!»
— А если не заплатят? — спросил Похвист. — Если лень-матушка? Паскевич в барщину таких переводил.
Лишь один Выбицкий понимал, отчего разозлился князь.
— Я буду освобождать, — заявил Алесь. — Без земли.
— Да брось ты, — обратился к Похвисту Адам. — Такой оброк — тьфу!
— И я думаю — тьфу, — поддержал Алесь. — И вот если вместо двух небольших сахароварен шесть, и мельницы, и переоборудованная сукновальня, и лесное хозяйство, и торговля — зачем оно мне, это крепостное право? Есть рабочая сила — и вся околица сыта... На кой черт мне тогда те сенокосные угодья... Пускай берут. Пускай увеличивают стада. Пускай будет у них навоз, а значит, и хлеб. И сыты все.
— Семь тысяч дворов, — уточнил дед. — И, ей-богу, это не так уж мало на этой земле.
— А сахар где продавать? — спросил Выбицкий. — И сукно, и другое.
— Москва. Местечки и уезды Могилевщины.
И вдруг разозлился.
— Что я вас как черт знает кого к браку за уши тяну? А наш уезд?! Ярмарки. В Бусловичах — на сыропустной неделе, Девятницкая, Ильинская, да еще майская, «бессенная», «бесхлебная», да Параскевы. В Тропине — Покровская, первого октября. В Чельске — Понасовская, восемнадцатого января и восьмого сентября.
Люди сидели, удивляясь хозяйской хватке, памяти и деловитости князя.
— То вот и рыскай с одной на другую, пан Адам. Не спрашивай. Работай. Волка ноги кормят.
Молодой Загорский работал, как никто и никогда не работал из всех людей его круга.
Алесь решил перестроить при первой возможности сахароварни, чтобы были каменными. Он наконец сделал то, на что никак не мог решиться пан Юрий, — застраховать все строения. И пускай окрестные святоши вопят, что это словно сражение с волею Господа Бога.
Возле Озерища заложили на стапелях восемь барж: на киевской контрактной ярмарке всегда большим спросом пользовался северный картофель для винокурен.
«Положили ряд» с оршанскими известковыми копями и заложили выше Орши еще шесть лодок: южным заводам нужна была известь.
Осипший, обветренный молодой загорщинский пан рыскал между Суходолом, Могилевом и Оршей; по мокрому снегу, под дождем, ночевал в корчмах. Пропах псиной от мокрой волчьей полсти; по целой неделе не бывал в бане, спал дорогою, в экипаже.
Все сразу. Все на этой неделе, сегодня, сейчас. Подохнем, если не сделаем. Риск? Без риска жизнь не жизнь. Это сонное спокойствие, эта возмутительная, как вопль вопиющего в пустыне, бедность от бесхозяйственности — они убивают, сгибают в дугу жизни людские.