Запястье Корчака обвивал ремень кистеня. Кистень покачивался. Колючий стальной шар, похожий на шишку дурмана.
— Оружие? — спросил Корчак.
— Не для вас наготовил. Нашли три ружья — хватит от зайцев отстреливаться.
— У тебя сколько голов? — спросил один из лесовиков, низколобый парень.
— На одну больше, чем у тебя, — улыбнулся Раубич.
— Сравняем, — уточнил Корчак. — Где оружие?
Раубич молчал.
— Ну-ка, встряхни его. Подтащи к костру, — сказал Корчак. И, словно оправдываясь, добавил: — Будет знать, как в кресты стрелять. Сорвите с него чугу.
Чуга легла на скрученные руки, как крылья.
— Где?
Ярош молчал. Безволосая гладкая кожа постепенно краснела от близкого огня.
Низколобый вдруг зарычал. Он держал Раубича за плечо, и волосы на суставах его пальцев начали скручиваться и сжигаться.
— Ч-черт!
Мужик, который только что отбросил в сторону ненужный старый меч, вдруг крикнул:
— Корчак! Побойся Бога. Что ж ты делаешь, котяра? Зачем Юстина подстрекаешь? Ты ведь знаешь, он головой тронутый... Мать его, видимо, когда беременной была, каждый день баранов видела.
Низколобый Юстин недоуменно смотрел на них. тряся рукою в воздухе.
— Замолчи! — возмутился Корчак. — Замолчи, Брона.
— Я пойду от тебя. — спокойно пригрозил Брона. — Я не палач. И все мы, из Кроеровщины, не палачи. Одна у нас душа. А ты — как не с Реки. Вурдалак хищный. Дождешься серебряной пули и осинового кола.
Белые ресницы мужика дрожали, но говорил он с запалом, смело:
— Не будет тебе за такое успеха. Также и у него — честь.
Корчак немного огорчился:
— То что, может, уже барин предложит что?
— Убей, а не издевайся... Да он сам скажет... Скажи, пан, не губи души.
Раубич смотрел в его светлые глаза.
— Ступай, хлопец Брона, в мою комнату, третью от зала. Они не нашли.
— Ну вот, — обрадовался Брона. — А вы, сыроядцы...
— ...а там, за шторой, висит мой штуцер. Для тебя уж одно ружье найду. Держи на память...
— А им не скажешь? — спросил Брона.
— Им не скажу, — просто бросил Раубич. — Они росомахи. Падалью питаются. Кровь не по ним. — И, помолчав, добавил: — Добивайте, что ли.
Брона смотрел на Яроша со спокойной враждебностью и уважением.
— Т-так, — заявил Корчак. — И вправду... Умирать стоя будешь?
— Да.
— Нажились мы тут, хлопцы. Спасибо надо сказать одному благодетелю за совет.
— Не надо ему твоей благодарности, — спокойно возразил Брона. — Он сказал правду. Есть у этого человека оружие. Да только все вы учли, кроме него.
Корчак смотрел на Яроша. Потом достал из ножен корд и торчком бросил его в землю.
— Ты не бойся, раубичский пан. Ударят точно.
— Я не боюсь.
Брона побежал за штуцерюм и принес его.
— У-ух, каков, — улыбался он. — Аж руки прикипели. Вот так оружие! Ну, держитесь теперь...
Раубич улыбнулся. Вид у парня был как у ребенка, получившего игрушку.
— Ну, спасибо... Ты — ничего!.. Ты даже подумать не успеешь, я постараюсь уж, — спешил Брона и словно объяснил: — Жену мою с детьми Кроер куда-то в Россейщину продал за непослушание... А что она там? Ни слова по-ихнему.
— Я понимаю, — просто произнес Раубич.
— Ведите коней, хлопцы, — бросил Корчак. — Дом жечь не будем. Пускай вдове будет где жить. — И улыбнулся: — Может, и для меня что-то найдешь?
Раубич с жестковатой улыбкой покачал головой.
— Да я шучу, — сказал Корчак.
Люди с лошадьми стояли немного в стороне и не смотрели на них. Никому не хотелось видеть убийство.
Брона вытащил из земли корд и стал с левой стороны и немного впереди от Раубича. Смотрел ему в глаза спокойными и чужими глазами.
— Молись, — приказал Корчак.
Пан Ярош поднял голову и, глядя на языки высокого пламени, начал читать апокрифическую молитву панов-латников, против которой четыреста лет напрасно сражалась церковь.
Безуспешно, ведь читали ее один раз и потом некого было карать.
Брона слушал, как падали слова. Молчал и смотрел чужими глазами. И летели, летели в небо языки огня.
— «Воины Бога пришли за мной», — спокойно читал Раубич.
Корчак отошел к коням.
— «Воины Бога пришли за мной... Они пришли — и не смутилось сердце мое. Они пришли — и не содрогнулись колени мои... Тьма была вокруг. И в темени горели лица архангелов...
...Как половодье, близились они... Как лава, росли они... Как ураган, росли они... Как солнце, в час смерти росли они».
Странный звук родился где-то. Словно начинался обвал. Далеко-далеко. Брона не удивился. Так оно и должно было быть. Что ж, когда за человеком шли воины Бога...
— «Как черный огонь, были глаза их... Как сухая трава в огне, были волосы их... Как башни в пожар, были крылья их... Как расплавленная сталь, были мечи их.
...И разверзлось небо — и пожар был за спинами их.
Но не трепетала душа моя».
Цокот нарастал и нарастал, близился. Неодолимый, мощный. Земля стонала. Потом долетели два выстрела, а спустя минуту еще два.
— В чем дело? — спросил Корчак.
— Большой отряд, — ответил кто-то.
— Войско, — пробормотал Юстин. — Наутек, хлопцы!
— Ти-хо! — оборвал Корчак.
Земля гремела уже, словно из железа была. Земля стонала и содрогалась под ногами у Неизвестного.
— И вправду хватит, — бросил Корчак и вскинулся в седло. — Засиделись... Брона, кончай и догоняй.
Люди тронули коней. Обвал уже гремел во всю силу.
Брона сделал шаг и встретил глаза Раубича.
— «Ибо не боялся я смерти детей — нежели своей кончины без могильного холмика и причастия, без слез и памяти...
...И него мог я бояться после такой жизни?»
Брона зашел за спину Ярошу, поднял с земли штуцер и резким ударом корда перерезал веревки. А потом что есть силы толкнул ладонью. Раубич не удержался на занемевших ногах и упал на землю.
Корчак, оглянувшись, увидел лежащего и то, что Брона взлетает в седло. Всадники исчезли за домом.
...Алесь вырвался впереди табуна на лужайку и увидел разбитые окна, расщепленные двери дома — в них били топорами, — яркий огонь, а возле него неподвижного человека.
Пылали флигель для гостей, дом управляющего и каретная, подожженные, чтобы было светлее. Рыже-коричневое, как львиная грива, пламя с горячим гулом летело в ночь. Коробились крыши, тысячами рубинов сияли сквозь вуаль огня бревна. Ревело, сыпало искры, несло.
И грозно вертелся во все стороны, угрожая мечом, флюгер-всадник на кровле флигеля: горячая труба воздуха вертела его. Жалкий, маленький и грозный всадник над морем огня.
Алесь спрыгнул с коня и склонился над неподвижным телом.
— Пан Ярош! Пан Ярош!
...Ярош удивленно смотрел на него. Потом сел, потирая запястья.
— Ничего, — резко отозвался он. — Где солдаты?
— Какие солдаты? Я один.
В этот момент люди Корчака скакали уже на той стороне озера. Спешили поскорее оставить между собою и карательным отрядом как можно больше верст.
— Неудача, — огорчался Корчак. — Ни оружия, ничего. Отряд кто-то навел.
Гнали коней как бешеные. И только после долгого молчания Корчак продолжил:
— Ничего. Одного таки каюкнули.
Брона пожал плечами:
— Боюсь, что нет. Боюсь, что он останется жив.
— Ты что?
— Времени не было. Когда я ударил его — мне показалось... корд встретил железо.
— Брас-лет, — похолодел Корчак.
Брона молча скакал рядом с Корчаком. Он не жалел ни о чем.
«Воины Бога пришли за мной».
Он улыбнулся мрачно и погладил в темноте вороненый ствол штуцера.
Ярош недоуменно смотрел на Алеся, запачканного, с черными полосами под носом, видимо оставленными грязной рукой. Под спутанной чуприной дерзко горели длинные серые глаза.
— А солдаты?
— Да один я. Один. Вставайте. Они убежали.
Раубич увидел вспененный табун, жавшийся подальше от огня. Перед табуном стоял, прижав уши, большущий огненный жеребец и смотрел на пламя.
«Конь покойника Юрия. На нем он был, когда предупредил. Тогда, возле кургана. Нет, никогда не пошел бы пан Юрий в заговор.
И этот... Действительно, один. Прискакал и сдул их, как вихрем. И увидел его на земле, очумевшего. Еще, может, подумал, что упал в обморок, как баба».
Ярош почувствовал страшное унижение. Он, мужчина, с восемью слугами, с оружием в доме, попал в руки этим свиньям и целый час терпел издевательства, словно ожидая, что этот щенок явится на подмогу. Один, с бесполезной, как тросточка, двустволкой в руках. Мог бы действительно явиться с тросточкой — и вот так бы, как сейчас, нагло улыбался, не сомневаясь, что судьба за него.
«Прискакал на подмогу тому, кому «мстил презрением». Конечно, таким надо скакать на подмогу, разве они сами защитятся?»
— Вставайте. Они не ранили вас?
Ярош неожиданно легко поднялся, начал было обивать грязь с живота и колен и чуть не застонал.
Унижение рвало его на куски. «Один... Один... Боже мой, Господи мой Боже, упаси меня от позора... Упаси меня от этого спасения».
Если бы Алесь сказал то, что хотел сказать: «Поскорее, пан Ярош, могут возвратиться, а нас двое», — все, возможно, обошлось бы. Раубич увидел бы в его поступке простую смелость, желание помочь отцу девушки, которую любил.
Но он не сказал этого. Просто увидел глаза Яроша и страшно удивился. В глазах было что-то безмерное и страшное.
— Имеешь мою жизнь, — глухо бросил Раубич. — Надо будет — отдам.
— Зачем так?
— Я ее не хотел. Так разве не все равно, кому отдать?
— Пан Раубич...
— Я дорого дал бы, чтобы этой подмоги не было.
— Брезгуете брать из рук? — оскорбленный, спросил Загорский.
— Не беру подачек.
— Батька... — сделал последний шаг Алесь.
Может, Раубич и понял бы, если бы смотрел в глаза. Но он смотрел в сторону.
— Я ни о чем не просил. Ни вообще людей, ни лично вас.
Всадник кружился в море огня. И, ощущая, что и сам он такой, Алесь произнес: