— Жаловаться будем? — спросил Похвист.
— Нет, — ответил Алесь. — Сбрось с витахмовских мужиков половину недоимки. Прибавь на сахароварнях вольнонаемным шесть грошей на час. Сторожам — ружья, и, если увидят такого, завешенного, — губы Алеся жестоко искривились, — пускай стреляют его в мою голову. И мужики, если заметят, пускай стреляют.
— Правильно, — согласился дед. — Так, говоришь, шляхта?
— Конечно, шляхта, — ответил Похвист. — Говор выдает. Да и зачем мужикам на хорошие для них новшества жаловаться?
— Ясно, — продолжал дед — Вот мы им мину и подведем. Посмотрят мужики, как Загорским везет, так, смотришь, кого-нибудь из своих и тюкнут обухом в лоб.
А через неделю произошло еще худшее.
Стефан Когут, старший и пока единственный женатый из братьев, и Юльян Лопата ехали на одной повозке из Суходола. Возили кое-что продать. Продав, купили четвертушку водки, взяли из нее по рюмке, под домашнее сало, да по второй, остальное закупорили и положили под покрывало: у Когутов начали копать колодец два мастера, то хоть вначале и не положено, а напоить надо, пускай не говорят, что Когут — скупердяй.
Стефан купил еще поршники для малышки. Слишком уж хороши были поршни, как магазинные: низ сплошной, вершок, как андарак, клетчатый, из желтых и синеньких кожаных лычек, а ремешок, которым застегивают, красный, как мак-самосейка.
Стефан все время доставал и рассматривал их, улыбаясь в молодые, густоватые уже усы, приятно-золотистые, как у отца. Самый безобидный из всех Когутов, воды не замутит, он был хорошим мужем и хорошим отцом.
Все приезжие во всех книгах хвалили здешних людей за то, что хорошие отцы и мужья. Но те книг не читали, да и удивились бы, прочитав: «А как иначе? Молодой — дурачься сколько хочешь, хоть в лозу с чеканом иди, а женился — тут уж не-ет!»
Ехали домой слегка навеселе. У Стефана тоже был голос, хоть и хуже, чем у Андрея. Он пел, а Юльян подтягивал ему густым басом:
Были у мамки три сына на роду,
Приказали всем трем на войну.
Ой, а старшему не хочется,
Младшему не приходится,
А средний меч берет, собирается,
С батькой, с матерью прощается:
«Не кусай усы, мой тятька, при мне,
Не плачь, родная моя мамка, при мне
Не плачь, не плачь, моя матушка, при мне.
Наплачешься, моя мамка, без меня.
Напричитаешься, наплачешься,
С сиротами накугачешься».
— Погоди, — прервал Юльян Лопата. — Это что?
С лесного острова, слева от дороги, вылетели на последних конских жилах два человека. По белым свиткам ясно было: мужики. Не остерегаясь даже того, что конь может попасть ногою в хомячью норку, гнали коней, как от смерти.
Юльян узнал в одном из всадников Корчака. Второй был неизвестным.
— Как сломя голову, — заметил Стефан. — Кто б это?
Юльян промолчал.
Всадники пересекли битый тракт саженях в пятидесяти перед повозкой. Стефан смотрел на них с любопытством. Люди медлили, видимо раздумывая, куда броситься. Левее от них было конопляное поле, а за ним склон, заросший медными соснами. Правее — кустарник, за которым лежал низкий, на влажном месте, лес. Там, на опушке, как богатырь, стояла могущественная сухая сосна.
Всадники, видимо, решились: поскакали левым путем, по тропе через коноплю. Когда повозка подъезжала к месту, где они перебежали дорогу, Стефан увидел, что кони, оседая и порой обессиленно ссовываясь вниз, уже несут людей по крутому склону, заросшему соснами... Исчезли...
На дороге лежали хлопья пены.
— Н-ну, — отметил Стефан. — Загонят коней.
— Замолчи, — прервал Лопата. — Не твое дело.
С острова, откуда выскочили всадники, раздался цокот копыт.
— Вот почему, — понял Стефан, увидев десяток верховых.
На свежих, почти не уставших конях всадники глотали дорогу вдвое быстрее, нежели предыдущие, и вскоре вылетели на тракт, остановились, оглядываясь.
Лица были завешены белым.
— Эй! — обратился один. — Не видели людей?
Стефан смотрел на него и думал, говорить или нет. Пожалуй, не следовало врать: неизвестно ведь, что те были за люди, да и связываться с этими страшно. Но завешенных было много, обычай говорил: видишь, что много людей гонятся за одним — не помогай. То же говорил и поп, только там это называлось «ложь во спасение». Он колебался.
— Видели, — ответил Стефан.
Лопата даже сжался. Всадники подъехали ближе. Глаза мрачно блестели под повязками.
— Куда помчались? — спросил всадник в синем,
— Два? — спросил Стефан медля. — На конях?
— Я вот тебе как стрекну, — сказал второй, с бешеными глазами, поднимая корбач.
— Погоди... — остановил синий.
— Это... как оно... — говорил Стефан. — Всадники, значит, два?
— От ворона, — засмеялся синий.
— Два всадника пробегали верхом, — продолжил Стефан, Вон-вон туда... Да нет, не туда, а вон туда, видите, где мокрый лес.
— А не туда, — бешеный указал корбачом на склон с медяными соснами.
— Брось, — сказал синий. — Что им на склоне? Правильно говорит мужик. Там мокрый лес, там, видимо, овраг.
Они рванулись в правую сторону, но почти сразу попали в болотину и стали ее объезжать.
— Ты видел? — спросил Лопата.
— Ничего я не видел, не вижу и не буду видеть, — злобно ответил Стефан.
Широкое лицо Юльяна было бледным. Он махнул рукой:
— Гони.
В этот момент из пущи, как раз между сухой сосной и тем склоном, где исчезли Корчак с другом, вылетел всадник. Рысью погнал к погоне, махал рукою в сторону медяного бора.
И Стефан удивился; таким незнакомым лицо стало у Лопаты. Щеки обтянулись, рот словно провалился, сильные челюсти дрожали.
Маленький отряд, видимо, спорил. Люди махали корбачами в разные стороны.
— Напрасно! — тонко кричал подъехавший. — Говорю, временные кладки через овраг за собою разрушили. Чирья вам теперь, ротозеи!
Когутова повозка мчалась, шайка всадников становилась все меньше и меньше. Лопата пожалел, что с ним нет ружья. Того самого, надежного, кремниевого, которое лежало у него на коленях, когда они советовались в челнах, а вокруг был паводок.
Так как всадники начали увеличиваться. Очень быстро.
На мгновение Юльян почувствовал на коленях знакомую тяжесть, ощутил, как левая рука лежит на граненом стволе, а правая ощупывает привычный пудовый приклад, оплетенный врезанной а дерево и расплющенной — для красоты — медной проволокой — сам расплющил ее молотком когда-то на гуменнике. Был, помнится, ясный майский вечер.
Юльян встряхнул головою. Очень широкий, но красивый рот сжался. Чего было жалеть, если ружья нет.
Всадники догнали повозку.
— Ты что ж это, хлоп? — люто спросил бешеный.
Тот, который прискакал позже, остановил коней Стефана, несколько человек соскочили на землю и вытащили Стефана с повозки.
— Зачем говорил? — спросил синий.
— Закон, барин, — просто ответил Стефан.
— А я вот тебе покажу закон... Законники... Правды пристально захотелось.
Стефана начали избивать. Сначала кулаками и корбачами. Потом, свалив, сапогами. Пыль стояла над дорогой. Хакали, колотили, метили ударами в голову, которую Стефан закрыл руками, в грудь, в живот, к которому он подтягивал и не мог подтянуть колени.
Стефан не кричал. Кроткое лицо, когда ударом перебрасывали с бока на спину, смотрело сквозь струи крови недоуменными, но достойными глазами.
Сильные челюсти Юльяна ходили. Он сначала думал, что обойдется двумя-тремя толчками, но минуты шли, и он вдруг понял, что Стефана убивают.
— Давай, хлопцы, давай, — кричал бешеный. — Еще пока «гуп». Кончай, когда «чвяк» будет.
Юльяна держали два человека. Он начал вертеться на повозке.
— Как бьете? — кричал бешеный. — Ну-ка, на оглоблю его да по почкам его... По почкам!
Два завешенных вскинули Стефана низом живота на оглоблю повозки.
Бешеные глаза поверх повязки смотрели весело. Бешеный вскинул саблю вместе с ножнами и — плашмя — ударил...
Юльян вырвался. Навернул одному под нижнюю челюсть, и тот как юркнул с повозки. Испуганные кони рванулись, и заднее колесо с хрустом переехало сброшенному руку. Тот заскулил, застонал. Яростная радость залила сердце Лопаты. Он ударил ногою второго. В пах. Шлепнулся на дорогу и тот.
На крик синий вскинул медвежеватые глаза. Юльян рывком наполовину оторвал с планки оглоблю.
Глаза Юльяна и синего встретились. И в этот момент ветерок отклонил с лица синего муслиновое покрывало. Юльян на какое-то мгновение увидел жесткие губы Тодора Таркайлы и понял: это конец.
Тодор достал из-за пояса пистолеты.
— Тарка... — начал Юльян.
Два выстрела слились в один. Юльян Лопата, стоя на повозке, покачнулся и, странно загребая воздух руками, словно шел купаться по неровному дну, упал на Стефана.
— ...ла, — закончил он.
Он был убит наповал.
Кони помчались по дороге. Бешеный вдогонку выстрелил в Стефана... Потом всадники поскакали по полю в сторону лесного острова.
Последняя пуля попала в бутыль, предназначенную для людей которые завтра должны были начать рыть колодец на усадьбе Когутов.
Кони летели как на слом головы. Потом, утомившись, пошли поступью. Крови нигде, кроме соломы, не было видно, и каждому, кто встречался с повозкой, казалось, что это едут с ярмарки смертельно пьяные.
Под колеса капала водка из пробитой бутылки.
...Алесь привез доктора, когда Стефан был еще без сознания (пришел в себя он только на третий день), и, только раз, на мгновение раскрыв осовевшие глаза, промолвил не своим голосом:
— «Ку-га».
Доктор осматривал избитого. Алесь сидел во дворе, на бревнах, и слушал причитания Марты:
— Закурить у тебя нет? — спросил он.
Марту следовало как-то отвлечь от этого страшного вопля, и он, некурящий, не нашел ничего лучшего. Пока Марта пошла за табаком, пока натерла его, пока принесла и почистила забытую, на второй день после свадьбы брошенную батькой Когутом трубку, она действительно успокоилась.