Якубович засмеялся.
— По-моему, они выторговывали лишние минуты жизни. — Хлопнул Франса по плечу. — Ну-ка, куража, мальчик.
— Правильно, что я тебя поддержал насчет ожидания, — сказал Илья Франсу.
Поздоровались.
— Так нельзя, господа, — возмутился, скалясь, Илья.
Мстислав показал часы.
— А ваши, пан Загорский?
— Забыл, — пожал плечами Алесь,
— Что ж, господа, — начал гусар, — вам остается только попросить друг у друга прощения.
Франс, бледный, но спокойный, смотрел в сторону и молчал. Горькая морщинка лежала у него между бровями. Загорский ощущал, что любит в нем все... И вот грянет выстрел.
«Ах, как неладно, как неладно все получилось! Надо было переводить стрелки на час».
— Господа, я еще раз приглашаю вас помириться, — обратился Выбицкий.
— Я готов, — произнес Алесь.
Франс молчал. У него только слегка дрожал краешек рта. И тогда Алесь сам сделал попытку примирения. Его сейчас ничто не могло унизить.
— Франс, — продолжил он, улыбаясь, — ты знаешь, я не боюсь. Но зачем лить кровь? Ты не знаешь, но...
Илья прервал его:
— Господа, да что ж это? Это против правил, самим... Если обе стороны боятся, пусть так и скажут. Тогда мы займемся чем-нибудь более достойным... Плести веночки будем, что ли?
Франс не знал того, что знал Алесь и что делало чушью все слова и все условия на земле. Он испугался.
— Илья прав, — промолвил он.
Адесь покачал головою. Ах, какая все это чушь!
Нет, он не будет чинить зла этому человеку, который не знает, что делает. Пусть, если первый выстрел выпадет ему, убивает. Если повезет ему, Алесю, он выстрелит в воздух и, несмотря ни на что, попросит у него прощения. Тогда никто не подумает, что он испугался.
Секунданты начали отмерять в стороне шаги. Низкое солнце освещало серый от росы заливной луг.
«Дурак, дурак, Франс. Зачем это тебе? Ну и стреляй, если дурак. Ты не видел, как целая вселенная была меньше одной твоей сестры. Ты еще ни в чьих глазах не видел звезд. Я сделаю так, что ты увидишь. Ведь в тебя, в брата ее, я стрелять не буду. Ты мой брат. Все люди — братья. Если убьешь — это лучше, чем убью я. Ведь если я убью — счастье все равно окончено. Ведь тогда я все равно не смогу гасить по очереди звездные миры: один за другим».
За несколько минут люди в черном испятнали своими шагами луг так, что он напоминал тигровую шкуру. Дымную тигровую шкуру с зелеными полосами.
На расстоянии в двадцать шагов друг от друга лежали брошенные черные плащи, словно это двое из тех черных уже лежали убитыми, отмечая барьер смерти. Действительно, как два трупа в черном. И именно на тех самых местах. Возле одного из них через несколько минут ляжет товарищ.
Секунданты подошли.
— Чьи пистолеты? — нагло улыбнулся Мишка.
— Полагаю, жребий, — вдруг разозлился Мстислав.
Он подумал, что если люди вяжутся ко всякому случаю, так все равно найдут возможность прицепиться. Предлагаешь свои — «ага, дороже, нашими брезгуете». Предлагаешь их — «за свои, парижские, боитесь». Он знал, что он несправедлив, и злился на это.
— Отчего же, давайте мои, — спокойно предложил Алесь.
— Идет, — поспешно согласился Франс.
— Пойдем к барьерам, — со вздохом показал Адам Выбицкии.
К испятнанному месту потянулись серой целиной еще следы.
Все стали близко возле Алеся.
— Жребий? — с нетерпением бросил Илья.
— Давайте, — поддержал его, скаля зубы, Якубович. — Чтобы не было споров, кто орел...
— Брось паясничать, — сказал сжав губы, Франс. — На вот тебе.
Он вытащил из кармана желтоватый кубик.
— Выбирайте, кто ниже трех.
Мстислав думал.
— Мы ниже трех. А что, там разве не шесть?
— Это для «Тумаша», — пояснил Выбицкий. — Одна грань пуста, теряешь два броска, а потом один, два, три, четыре, пять. Нескладно. Что с пустой гранью делаем?
— Перебрасываем, — уточнил Якубович. — Как и три.
Никто не подумал, что лучше было бы поставить разделом два и три. Почесали правой рукою левое ухо.
Алесь чувствовал, как все в нем звенит.
«Боже, сделай так, чтобы первый выстрел был мой. Я не хочу в него стрелять. И как плохо будет ему, если он, глупый, темный человек, убьет меня, а потом узнает».
Он сразу же понял, что просит не о том, и если бы кто прочел его мысли, презрение того человека к нему было бы неисчерпаемо. И Алесь умолк, то бишь перестал думать.
Мстислав нашел в двух шагах вымоинку с голым, как бубен, дном. Все засели туда, свесив ноги. Издалека казалось, что люди выпивают.
Кубик покатился с руки Якубовича. Все склонились.
— Три, — показал Мишка.
— Дай я, — нетерпеливо взял кость Мстислав.
Он помахал рукою и резко бросил. Алесь смотрел не на кость, а на него и увидел, как друг побледнел.
— Пять, — сказал Ходанский.
Теперь побледнел Франс. Хотел было что-то сказать и умолк.
Они остановились возле барьера Алеся.
— Иди, — повелел Илья Франсу.
Франс пошел на свой барьер. Гусар и Ходанский договаривались о чем-то с Выбицким. Мстислав стал возле Алеся.
— Прости, братец, — промолвил он. — О, черт, прости!
— Ничего, — улыбнулся Алесь.
Алесь не смотрел в сторону Франса. Он смотрел вокруг.
Перед ним лежал дымно-серый луг, а за ним радужные радостные деревья. Низкое солнце стояло в стороне за спиной Алеся. От секундантов и от него, Алеся, лежали длинные тени на росной траве.
И вдруг Алесь увидел свою тень. Вокруг его головы сиял на траве сияющий искристый нимб, яркий ареол.
Он посмотрел — ареола не было ни у Ходанского, ни у гусара. И это было понятно. У них не могло быть. Ведь они не знали того сияния, которое жило в его душе. Они были прежними, а он был новым.
Алесь шевельнул головою. Тень тоже шевельнула ею. Сияющий нимб покатился за ней. Он переливался, этот ареол, дымный и радужный, как росное солнце.
— Подготовиться, — сказал, светло улыбаясь, Мишка. — Смелее, князь.
Загорский стал смотреть на Франса. Раубич в странном повороте стоял напротив него. И еще Алесь видел пистолет. Тоже так видел, как не видел никогда.
Радужные деревья сияли за ним. Загорский поднял голову и начал смотреть вверх, но не выдержал и опять опустил глаза: «Ну, быстрее стреляй!»
В руке у Раубича плеснулось белое... Раздался удар грома.
Алесь покачнулся. Потом увидел, что на левом плече слегка дымится сорочка: маленький коричневый след, будто прижгли.
И тогда, понимая, что Франс промахнулся, Алесь вздохнул.
Он увидел, что лицо Ходанского искривилось, словно Илья клял Франса. В результате они теперь не сомневались.
Кто-то всунул Алесю в руку пистолет. Тот недоуменно взглянул на него, потом на Раубича, который стоял очень прямо, всей грудью на него, и очень бледный.
— Смотри теперь, — предупредил Выбицкий.
Мстислав смотрел на Алеся с тревогой, словно понимал.
— Ничего, брат, — обратился к Франсу Якубович. — Ты... смелее. Это не страшно.
Они отошли. Франс скосил было глаза, не понимая, почему это они оставляют его в одиночестве. Потом вздохнул и начал смотреть на Алеся.
Нестерпимо было продлевать его страшное ожидание. И Алесь, не ожидая взмаха платка, поднял вверх тяжелый пистолет, дождался, пока клочок дыма поплывет над его головой, и отбросил оружие в сторону. И увидел лицо Франса. Боже мой, этому лицу, казалось, подарили солнце.
Гусар и Ходанский, которые не ожидали выстрела и смотрели на Мстислава, бросили взор на Франса и подумали, что Загорский в свою очередь промахнулся.
— Наш! — закричал Илья. — Наш выстрел!
Бросился к Раубичу со вторым пистолетом.
Франс, еще не понимая, стал поднимать руку. Мстислав крякнул с досады. Выбицкий с ужасом взглянул на Алеся. Все это Загорский заметил в долю секунды...
Когда он потом взглянул на Франса, тот метил ему прямо в лоб.
«Ну, вот и все, — подумал Алесь. — Он не удовлетворился».
Франс смотрел на человека, за спиною которого, в стороне, переливалось низкое солнце и голова которого трепетала над мушкой. Он не видел тела Алеся. Он не знал, что такой нимб и возле его головы, возле каждой, так как солнце низко стояло над росным лугом.
И вдруг что-то произошло. Лицо Франса содрогнулось и все словно заколотилось каждым мускулом.
Франс бросил пистолет оземь.
«Наверно, курок сломает», — еще ничего не понимая, подумал Алесь.
Раубич сделал несколько шагов от места стычки — тень его закачалась на росной серой траве, — а потом бросился к Алесю, еще на бегу протягивая руки.
— Алесь... Алесь... Алесь... Прости меня... Прости...
Якубович посмотрел на две фигуры, которые слились возле одного из плащей, и сухо обратился к Илье:
— Полагаю, наше присутствие здесь больше не понадобится. Детские игры.
Они пошли к коням. Никто не обратил внимания, как они двинулись по краю дубовой рощи.
...Когда через несколько минут со стороны тропы на Раубичи долетел яростный цокот копыт, Франс оторвался от Алеся. Губы его дрожали. Щеки были залиты слезами.
— Братец, — простонал он, — отпусти ее со мною. Я клянусь тебе, я уговорю отца... До конца, до самого конца можешь рассчитывать на меня.
XIII
Петербург просыпался. В февральском гнилом тумане куранты хрипло, словно с простуды, словно сквозь пивной кашель, заиграли «Коль славен наш Господь в Сионе».
Противный, весь в слякоти и мокром снегу, вставал над землей рассвет. Ободранные здания, серые от влаги дворцы, больные огни в окнах, мокрый, но крепкий еще лед на Неве.
Мужчина, вышедший из глухого, как гроб, подъезда, посмотрел вокруг и съежился, кутаясь в шубу: так тоскливо было вокруг.
Кучер Варфоломей подвел вороных и карету к самому крыльцу, и все-таки вышедший едва не черпанул слякоти выше галош. Рука кучера поддерживала опущенную подножку.
— Доброе утро, Варфоломей, — с заученной равнодушной вежливостью промолвил человек.