— Корчак! — крикнул Мусатов. — Не издевайся над людьми!
— Отпусти взятых, дубина! — кричал Корчак. — Вишь, милостивый волк! Вспомни Пивощи!
Возня вокруг Броны, Марты и Покивача на минуту прекратилась.
— Люди! — крикнул Мусатов.
— Мы тебе не люди, а скот, — ответил Корчак. — А и вы нам не люди, а волки.
Нависло молчание.
...За гумнами отец, Андрей и Юрась держали, посапывая, Кондрата.
— Предателя из меня делаете, — шипел тот.
Улицей, гуменниками, садками медленно, по одному, по три отделялись от толпы люди.
— Видишь? — показал Юрась, и вдруг голос его пресекся. — Видишь? Вот тебе этот бунт. Так ты что, в игре хотел голову сложить?
Кондрат молчал.
— А горипятичских видел? — продолжал Юрась. — Видел ты их? А Корчак? Хаты жечь хотел. Как будто огнем можно поднять такое трусливое стадо.
По лицу Юрася текли слезы.
— Братец, ты мне веришь? Ты веришь, что я немного ума в той академии набрался? Ты мне верь, братец. Нет никакого манифеста ни на сукне, ни под сукном. Не дал он его. Не дал и не даст.
Кондрат вертел головою, как загнанный конь.
— Стыдно, перед братьями стыдно. — Он опять начал вырываться.
Андрей схватил его за волосы и сильно, так, что Кондрат крикнул, повернул его голову к садкам.
— Взгляни! Ну-ка, взгляни! Вон они, братья!
От огненного озера отрывались и плыли садками огоньки. То один, то другой из них делал во тьме яркий полукруг — сверху вниз, — и потом оттуда долетало сипение угасающего факела, который сунули в мартовский, некрепкий даже ночью, снег.
У Юрася что-то клокотало в горле.
— Братец... — захлебываясь, толковал он. — Братец, ты не думай. Мы начнем не так. Когда мы начнем — земля под ними всеми закурится. Погоди до той поры, братец.
Сипели и сипели, угасая во тьме, факелы.
— У них нет головы, — пояснил отец. — Что сделают твои десять пальцев?
— Когда начнется настоящее — первый пойду с тобою, — обещал Андрей.
— Мы из-под них землю рванем, — все повторял Юрась. — Это уже скоро. Верь мне, я людей знаю. Оружие у нас будет.
Кондрат опять рванулся из-под них, хотя знал, что Юрась говорил правду о манифесте, и понимал: ни у кого из них, четверых, нет ничего в руках. Люди не шли восставать. Люди шли убедиться в обмане, и, если бы не заслон, все обошлось бы мирно.
Он смотрел, как сипели и сипели в снегу угасающие факелы, как становилось меньше и меньше — на глазах — огней. Судорога вдруг пробежала по телу Кондрата, и он, вырываясь, закричал неистово и страшно, как зверь. Заведенные так, что видны были белки, глаза дрожали вместе с ресницами. Он лязгал зубами, сгибался и разгибался, словно складывался пополам, и люди шевелились на нем, не в силах удержать.
Изо рта Кондрата валила пена. А потом он утих, потеряв сознание.
— Понесли, — сказал Юрась.
Андрей вскинул на плечо тело брата, и Когуты двинулись по зарослям вишняка, а потом по пригорку дальше от Горипятич. Кондрат покачивался на плечах, неподвижно-тяжелый, как мертвый.
На холме, перед тем как спуститься в овраг, Юрась и Андрей остановились. Огни все еще угасали в ложбине, но сипения не было слышно: далеко.
— Ничего, мы им это вспомним, — промолвил Андрей.
Брат не сказал ничего, но Андрею стало страшно, когда он увидел сжатые кулаки Юрася.
«Довели, — подумал он. — Волков из людей поделали. Еще бы...»
Толпа редела. Остались только люди Корчака и вооруженные мужики из деревень Ходанского, да еще горипятичские, которым некуда было убегать.
Но Мусатов все равно чувствовал странную слабость.
...Толпа тем временем все еще стояла в нерешительности. И солдаты стояли перед ней тоже неподвижно. И на лицах солдат, которые удерживали Брону, Марту и Покивача, была нерешительность.
Порой толпа разражалась криком:
— Отпустите их!
— Сыроядцы! Против воли царя! Вот он вам...
Опускались штыки, и словно вместе с ними на толпу опускалась тишина.
Брона смотрел-смотрел на это, да и плюнул.
— Мужики-и...
Корчак пробовал поднять своих — напрасно.
...Еще не начинало светать, но на востоке загорелась уже янтарно-желтая, холодная лента зари. Люди переступали с ноги на ногу, скрипел под поршнями снег.
Мужики знали: пока на их стороне ночь и факелы, их табор создает впечатление более страшного и большого, нежели в самом деле. День, который вот-вот должен был разгореться над деревней, словно разденет их, покажет солдатам обыкновенных замерзших людей, очень уставших и голодных.
Внезапно над толпой, над солдатами прозвучал бешеный, дрожащий от восторга крик Марты. Она билась в руках у солдат, изгибалась, указывала рукою куда-то на крутой склон. Глаза женщины горели разъяренностью и безумством.
— Смотрите! Смот-ри-и-те!
На склоне, на верхнем его срезе, на желтом фоне зари двигался силуэт.
— Всадник! Белый Всадник! Белый Всадник!
Конь словно расстилался в воздухе, с востока приближаясь к деревне. Солдаты не видели его за стеною лип. Но всем, кто в нерешительности стоял на деревенской улице, он был виден хорошо.
И каждый, даже тот, кто верил в сказки, с радостью подумал: вот он. Вот он, тот единственный повод, который может прогнать оцепенение. И надо воспользоваться им, иначе день — и еще две роты, которые идут где-то по дороге, и расправа, и каторга. Только отогнать их, хоть бы на минуту, чтобы потом добыть настоящую волю, и знать, правда ли это, и разойтись, чтобы рассказать всем и чтобы потом восстали все, а не только две деревни.
Крик Марты словно разрушил молчание. Женщина вырвалась из солдатских рук, сделала несколько шагов и упала на колени в снег, протягивая руки к светлому видению.
Бессвязный бешеный крик словно вскинул каждого. Это было спасение, возможно, настоящая воля.
И, наливаясь кровью, Корчак крикнул:
— Он с нами, хлопцы! Хлопцы, он явился! Вперед!
Крик пьянил. Поднялись вверх дубины и вилы, косы и длинные топоры вязыничских. Поршни начали топтать снег.
Всадник уже исчезал, проваливаясь в овраг, но сейчас мужикам в нем не было надобности.
Разинутые рычанием рты, усы, распахнутые на грудях сорочки, белые свитки, блеск стали, огонь факелов, крик — все слилось воедино, в лаву, катившуюся на солдат.
Покивач вырвался от солдат, бросился к Марте, поднимая ее. Потом вздел вверх руки.
— Хлопцы! Бей их!
Лава приближалась к схваченным и солдатам с невероятной стремительной скоростью.
Именно в этот момент разорвал воздух беспорядочный редкий залп. Покивач качнулся и, словно переломившись, упал навзничь в снег. Упал еще кто-то, еще, еще.
Но было поздно. Рты, дубины, острые жала кос, редкие хлопки мужичьих выстрелов, свитки, сталь, башмаки, желтые, как мед и лен, растрепанные волосы — вся страшная лава, извергающая крик, насунулась, смела, погнала солдатскую цепь.
Лава была ужасающей. И не хватало уж времени перезарядить ружья, и оставалось только одно: спасаться, прыгать через ограду, бежать по погосту, прячась за церковные стены, ощущать спиною горячее дыхание толпы и хруст кос, когда они влезали в живую плоть, бросать ружья, бежать к речушке, проваливаться на синем льду, плыть, исчезать в пуще.
Алесь стоял на опустевшем поле битвы. Он оглядывался: ага... вон человеческое лицо в двери... и еще... и еще одно.
— Идите сюда, — властно повелел он
Божкая, приблизился старик.
— Боже! Боже! Что что теперь будет?
— Ничего не будет. Зови людей. Какая тут самая чистая хата?
— Не знаю, — схитрил дед.
— Боишься? — грустно спросил Алесь. — Ничего. Ну-ка, идите сюда.
Подошло еще несколько человек горипятичских,
— Вот что, — обратился к ним Алесь. — Никому ничего не будет. Только помогите мне. Подберите всех раненых: и солдат на кладбище, и мужиков на улице. Несите их в ту хату... Не хитри, дед, твоя хата.
Лишь теперь он понял, какой глупостью было скакать сюда. Он так ничего и не придумал за дорогу. Надеялся, что на месте все решится.
Решилось, к сожалению, без него. Разумнее всего было бы ему оставить эту деревню и непознанным уехать обратно. Люди не задержатся здесь, он знал. Но Загорский написал Исленьеву. Он знал, что где-то тут Когуты, что сейчас он, Алесь, остается единственной защитой этих людей от рассвирепевшей солдатни, так как при нем постыдятся истязать и не оставить всего без судебного рассмотрения.
И еще: раненые стонали вокруг на снегу, и это было ужасно, и здесь никто, кроме знахарок, не мог им помочь.
— Сносите, сносите, — подгонял Алесь.
Следовало спешить. Рассвирепевшие от погони люди могли вернуться и — кто знает — могли попытаться сорвать свой гнев на недобитых. Грустно, когда убьют и тебя, но кто поможет раненым. А он все-таки слушал лекции и на медицинском факультете.
— Заведи коня куда-нибудь в гумно, — попросил старика Алесь. — Если выйду живой — я тебе за него отплачу.
Когда вооруженные люди, взволнованные и покрасневшие, опять затопили улицы, раненых там уже не было.
Корчак, дрожа ноздрями от возбуждения, ходил всюду и спрашивал лишь одно: «Где Покивач?» Кто-то указал ему на хату, в которую снесли людей.
В большущей пятистенной хате раненые лежали на скамьях, на столе, прямо на полу.
Загорский с закатанными рукавами и окровавленными выше запястий руками накладывал гиппократову шапку на голову одного из горипятичских. Тот жалобно стонал, и ему со всех углов отвечали по-детски слабые или басовитые стоны.
— Ребята, добейте, ребята, добейте меня, — почти плакал с перепуга и от боли молодой белокурый солдатик в углу.
— Молчи, — со злостью бросил ему Алесь. — Рана в руку, то рассиропился, вояка. Через неделю жрать той рукою сам будешь.
Грубость сделала свое. Солдатик перестал умолять и только дрожал.
— А ты терпи, терпи, — говорил Алесь горипятичскому. — По крайней мере, теперь знаешь, как порох пахнет.
Он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял голову и встретился с дремучими глазами Корчака.