— Это ты скакал? — спросил Корчак.
— Я. А что, не вовремя? — Глаза Алеся смотрели спокойно.
— Зачем?
— Хотел как-нибудь остановить все это.
— Зачем?
Алесь улыбнулся.
— Время не то. Манифеста в церквях нет. Можешь поверить мне. Поэтому я и освободил своих не так, как он.
Глаза Корчака следили за Алесем пристально и гневно.
— Со временем ты это поймешь, Корчак, — сказал Алесь.
Лютая ирония была в складке губ Корчака.
— И не боишься, что убьем?
Алесь показал белые зубы и не отвел взора.
— Даже последние убийцы не убивают попа с дарами и лекаря.
— А если все же?
— Ну и становись ниже последнего бандюги, — и Алесь, потеряв всякий интерес к Корчаку, перешел к следующему раненому.
Корчак не знал, какое напряжение владеет сейчас этим молодым человеком. Корчака душил гнев. Этот, с красивыми серыми глазами, не обращал внимания на смерть, стоявшую перед ним. Корчак разъяренно сделал шаг и встал между Алесем и окном, затенив Загорскому.
— Ну-ка, отступись, — рыкнул вдруг Алесь, вскидывая голову.
Корчак невольно отступил, а когда потом спохватился, было поздно.
— Бумажки захотелось? — жестко спросил Алесь. — Знаешь, где бы ты оказался со своей бумажной волей? Смотри. — Его рука повела по лежащим. — Вон... вон... вон... Трое убитых мужиков, шесть убитых солдат, двенадцать раненых из-за г... бумажки... Ступай, ступай, ищи свою бумажку, бутылка темная.
Корчак обвел глазами стонущих. Убитые — вон, у двери. Двое горипятичских, так как не видел их среди своих. А вон то солдаты. Ранены тоже солдаты. Но вон один легкораненый из деревни Ходанского. Морщится, встает на ноги. А там трое раненых из его лесных хлопцев.
— Где Покивач? — спросил Корчак.
— Ищи.
Корчак пошел, склоняясь над лежащими. Покивач приткнулся к стенке, на боку. Желтые ястребиные глаза смотрели бессознательно.
— Давай прежде всего этого, — бросил Корчак.
— Не надо, — возразил Алесь.
— Как это не надо?
— Не надо ему ничего больше.
— Мой человек.
— Даже твоим людям, даже тебе со временем ничего не надо будет.
И тут Корчак понял. Сделал шаг к Алесю.
— Ты что, две головы имеешь? Ты кто такой?!
Но Корчак сдержался. Он вспомнил слова Кондрата Когута о врагах.
— А-а, — произнес он. — Тот князь, который за волю.
— За волю, — просто повторил Алесь. — Только за истинную. Не за бумажную.
Тяжело дыша, Корчак спросил:
— Ты что ж это его, Покивача, не уберег, а?
— Это ты его не уберег. Ему уже никто не мог помочь.
Заговорил вдруг почти умоляюще:
— Слушай, Корчак. Ступай ты поищи в церкви свою бумажку, да потом исчезай отсюда. Наделал своего — хватит. Да еще я бы тебе советовал всех своих убитых и раненых с собою взять: солдаты сейчас придут. Временнообязанные Ходанских, к счастью, легко ранены — пойдут домой. А горипятичских уж как-нибудь я сам уберегу. Пошел бы, а?
Корчак направился к двери, остановился.
— Не верю я тебе, — признался он. — Всей породе вашей проклятой не верю.
— Ладно, — заключил Алесь. — Затвори дверь в сени.
Дверь хлопнула. Корчак, сжав челюсти, бежал к церкви, возле которой мужики тяжелым бревном заканчивали выбивать дверь. Наконец дверь обвалилась.
Гулко топотали по плитам сапоги, мягко хлопали поршни. Корчак ногою отворил царские врата.
— Баб не пускайте, — сказал он с улыбкой. — А то опять церковь освящать придется.
Рука его скользнула под бархат, укрывавший престол. Потом он выпрямился, бледный.
— Нет, — констатировал он.
— Нет... Нет... Нет, — начало передаваться по цепи к выбитой двери.
...Первыми двинулись с места люди Ходанских. Некоторые зашли в хату, где копошился Алесь, взяли своих раненых, ушли. Корчак смотрел, как отставали от толпы люди.
— Хлопцы... — сказал он, и голос его содрогнулся. — Хлопцы, перепрятали они ее. Не может быть, чтобы царь...
Все молчали. Только кто-то поднял на него глаза.
— Пускай так. Но теперича что уж? Если бы отыскали — сложили бы кости, а так...
Корчак сел на крыльцо. Уменьшалась и уменьшалась толпа. Белоголовый человек сидел на крыльце, и волосы свисали на склоненное лицо.
Потом он поднял голову, и все удивленно увидели, что глаза Корчака застит что-то прозрачное и ясное. Оно постепенно, дорожками, сплывало по щекам.
— Волю нашу... — Корчака что-то душило. — Дорогую нашу... Продали, псы.. Продали... Продали.
Становились меньше и меньше белые фигуры на белом снегу. И восходящее солнце радужно дробилось в глазницах человека на крыльце.
Потом он встал и вздохнул.
— Что уж там... Будем ждать... Мы — терпеливы.
Маленькая группка людей стояла перед ним, и он сказал:
— Заберите раненых. Отходим, хлопцы.
...Остальные тащились по снегу и несли на самодельных носилках раненых и убитых, а Корчак все еще стоял в двери.
— Имеешь смелость, князь, — наконец произнес он. — Но ненавижу я тебя. Не за то, что ты это ты. За других я тебя ненавижу. За Кроера. За всех братьев твоих. За все.
— Я знаю, — сказал Алесь.
— Так и останешься с солдатами да этими горипятичскими мямлями?
— Так и останусь.
— Смелый, но все равно ненавижу. — Жилы взбухали на лбу Корчака. — Не могу я тебя тронуть, но... Пускай бы тебя убили солдаты, князь.
Алесь побледнел.
— По-мужицки ты тенькаешь — пускай бы тебя убили, своих отпустил — пускай бы тебя убили, окрестности за тебя горою — пускай бы тебя убили, под солдатскими пулями останешься — пус-кай-бы-те-бя-у-би-ли.
— Видишь, — промолвил Алесь. — А я хочу, чтобы ты жил
— Ради чего?
— Ради истинной воли.
— Не будет ее!
— Она будет. — У Алеся дрожали брови. — Подумай, Корчак. Мы другие, Корчак.
— Дети таких родителей, э!
— Моих родителей не тронь.
— Родственники таких, как Кроер.
Алесь вскинул голову.
— Я подставил руку, когда тебя убивали, вырвал тебя из его когтей.
— Не верю, — будто цепляясь за самое дорогое в жизни, бросил Корчак.
— Вот шрам от корбача.
— Не верю!
— Со временем поверишь.
Дверь опять хлопнула. Алесь покачал головою.
В полдень в Горипятичи опять вошли солдаты: остатки двух рассеянных рот и две свежие роты при одном легком орудии. Кто-то показал Мусатову хату, где лежали раненые.
Он дернул дверь и остановился, пораженный. Сидя на скамье, спустив сцепленные руки между колен, исподлобья смотрел на него старый знакомый. Радость шевельнулась в сердце капитана, но он сдержался. Он только позвал Буланцова, подручного, с которым когда-то вместе ловил Войну.
— Вот, Буланцов, — показал жандарм, — рекомендую, князь Александр Загорский. Каким образом здесь? — спросил Мусатов.
Алесь пожал плечами.
— А может, кому-нибудь помогу.
— Кому «кому-нибудь»? Мятежникам либо нам?
— Не кричите, — сказал Алесь. — Хорошие манеры не повредят и людям вашей профессии... Видите, вот солдаты...
— Они не добили их?
— Я не дал... А там мужики.
Буланцов двинулся туда.
— Этих я заберу.
— Не советую, — предупредил Алесь. — Это горипятичские.
— Так что? — поводя длинноватым носом, спросил сыщик.
— А то, господин лазутчик. Даже господин Мусатов слышал, что их силой, под угрозой поджога выгнали из хат. Солдаты ведь стреляли в кого хочешь, только бы не в лесных братьев.
Он почти весело улыбался, и Мусатов ненавидел его в этот момент. Ненавидел за жесты, слова, одежду, за эти глаза, за сноровку в разговоре. Он не мог не ощущать, что рядом с ним он, Мусатов, всегда будет выглядеть как пьяный капрал.
— «Лесные» ушли еще утром. На рассвете, — сообщил Алесь. — А это невинные люди: солдаты подтвердят. Как и то, что я не воевал.
— Видели бандитов? — спросил Буланцов.
— Как вас.
— И разговаривали с ними?
— Как с вами.
— Что они говорили? — спросил Мусатов.
— Что идут в пущу и что счастье мое — лекарское. Иначе убили бы.
— Сколько у них жертв?
— Трое убитых, с десяток раненых. — Алесь нарочно причислил к лесным людям мужиков из деревень Ходанского.
— Сколько их было? — спросил Буланцов.
— Это что, допрос?
— А вы что же думали, уважаемый Александр Георгиевич, — почти ласково пояснил Мусатов.
— В таком случае я не буду отвечать.
— Будете, будете, — вежливо настаивал жандарм.
И он пожал плечами.
— Они, видимо, действительно ушли в пущу еще на рассвете. Ничего. Идите возьмите из хат мужиков — кто попадет в руки.
— Не ходите, Буланцов, — попросил Алесь. — Не отдавайте таких приказов, капитан.
— Это почему же? — спросил Мусатов.
— Здесь есть свидетель.
— А этот свидетель скомпрометирован, — заявил Мусатов.
— Напрасно. Есть мой управляющий, который мне привез весть о бунте. Он засвидетельствует: до того я ничего не знал. Есть мужики, которые скажут: меня не было во время бунта. Есть солдаты, которых я лечил, ведь это обязанность каждого, кто знает, как сделать перевязку.
— Не было его в бунте, паночек, — застонал белокурый солдатик у печки.
— Молчи! — прикрикнул Мусатов и, обратившись к Алесю, пристально глядя ему в глаза и чеканя слова, начал говорить: — Явились вы — и у мятежной толпы изменилось настроение. Черт знает за кого они вас посчитали... но я знаю эту байку о белом жеребенке...
— С тем же успехом они могли бы посчитать ворону за архангела Гавриила, слетающего с небес, — иронически улыбнулся Алесь.
— Чего вас понесло сюда?
— Я ведь говорил: лечить. Я не хотел крови. И вы не тронете невинных, Мусатов, лишь потому, что этого требует ваша карьера. Я, наконец, прискакал потому, что должен быть беспристрастный свидетель, которому поверят больше, чем хлопу, и больше, чем вам. Я — свидетель.
Мусатов оглянулся и перешел на французский язык.
— А вы... подумали... что этот свидетель мог быть убит... во время бунта... Случ