Отец хотел было сказать что-то, чтобы прервать нетактичные выпады сына, но Раубич взял его за локоть.
— Не надо, — неслышно шепнул он. — Нашла коса на камень.
— Хватит теперь горя, — шепотом ответил отец.
А два встопорщенных противника стаяли лицо в лицо и рассматривали друг друга.
Алесь злился, тем более что девочка заинтересовала его, несмотря на неприятную резкость и отвратительно острый язык. Во- первых, она была дочерью чародея, дочерью такого страшного и интересного человека, как Ярош Раубич. Во-вторых, это она жила в том неизвестном и страшноватом доме за лугами, в котором так светился маленький, меньше самой маленькой искры, огонек, такой слабый, что даже комар мог погасить его в своем полете.
В-третьих, девчушка и сама была интересна.
Совсем чудная девчушка.
Белое шелковое ее платье приятно оттеняло слабый золотистый загар на руках. Волосы были собраны в высокую прическу, смешную на детской головке, будто маленькая волна всплеснула гребешком. И у этих волос удивительная красота, они пепельные с неуловимым золотистым оттенком.
И ротик маленький и горделивый, одним краешком своим прямо вверх.
«Если бы не язык, совсем неплохая была бы девчушка.
Брови — отцовские, длинные, черные, вычурно изломаны и потому немного горделивы. И длинные черные ресницы — отцовские. И тень в глазницах легкая, неуловимая, но тоже — отцовская. И красивые верхние веки — отцовские.
Оттаскать бы тебя за волосы. Знала бы, как шутки шутить»
А под бровями насмешливо смотрят на него огромные глаза темно-голубые, как морская вода.
Девочка вздохнула и первой отвела взгляд, не выдержала. Губки ее подернулись, будто от неуловимой обиды. Но она сдержалась и внешне спокойно поправила на плечах длинную кружевную мантилью. Когда она это делала, ее руки оголились выше локтя, неловкие, худые, как прутики, руки с острыми локотками. И это как-то примирило с нею Алеся, так как он почувствовал себя более сильным.
Отец подморгнул Раубичу, и взрослые перестали обращать внимание на детей. Пан Юрий подал знак музыкантам, и те грянули какую-то торжественно-грустную мелодию.
— Крепостной капельмейстер Вежи написал — пояснил Раубичу отец. — Специально на этот день...
А музыка играла. С какой-то гордой затаенной силой. То ли шумел ситник на бесконечных болотах, то ли раздавался в темноте утомленно-мужественный шаг тысяч ног? Он прерывался иногда, чтобы дать место чему-то мрачному и тяжелому, как вихрь над курганами, как тяжелые курганные сны, а потом вновь звучал.
И, прошивая это, серебряная, словно из журавлиного горла, вела соло труба.
Алеся как сдавило что-то за горло. Он бросил взор на Раубича и увидел, что у того опущены свинцово-тяжелые веки.
— Название? — спросил Раубич отрывисто.
— «Курганный шиповник», — ответил отец. — Пожалуй, не слишком ли мрачно для такого дня. Но Вежа настаивал.
— Правильно сделал Вежа, — после паузы одобрил Раубич.
Труба умолкла.
Гости стояли слегка ошарашенные от неожиданного начала. И в этой тишине отец выступил почти на средину зала.
— Почтенные гости. Уважаемые дамы и господа. Сегодняшний день — первый день юности моего сына. Музыка, какой вы так были удивлены, была написана для него и игралась для него. Она не касается вас. В этот торжественный вечер вы должны веселиться
Отец был почти неприятен Алесю в эту минуту. Алесь бросил взор на Раубича, встретил его взгляд и понял, что тот чувствует то же самое.
— Сегодня праздник детей, — говорил дальше отец, — и потому первый танец принадлежит детям... Дети, станьте в пары. Алесь, выбери даму для первой пары.
Неизвестно, как это вышло, Алесь еще за минуту совсем не хотел этого, — но он стоял возле Майки и протянул этой отвратительной злюке свою руку... За ним, второй парой, стали Франс с Ядвигой, потом — Мстислав с какой-то девочкой, еще и еще пары.
Радостно грянул оркестр на хорах, и потекли медленные звуки полонеза.
И тогда Алесь, ощущая собственную ловкость и легкую силу, вдруг налившую все тело, важно, на пальчиках, пошел, повел даму к двери в малый зал, которая совсем чародейно, сама отворилась в другом конце большого зала. Ему было легко, он как будто даже вырос.
Она была ниже его, и ее правая рука так легко поддерживала мантильку и край платья, а левая так спокойно грелась в его ладони. И потому он шел горделиво, очень красиво, как ему казалось, пружиня на каждом шагу.
Со стороны это было трогательно и смешно. Шел подтянутый статный мальчишка, который прикидывался взрослым, а рядом с ним шла слегка неуклюжая длинноногая девочка, затаенно улыбаясь чему-то. Но одновременно сияло в этом что-то такое солнечное и юное, такое зеленое и счастливое, и так смешно это юное подделывало серьезные и плавные взрослые па, что, пожалуй, не было в зале человека, который не почувствовал бы умиления в слегка очерствелом, битом, пожившем сердце.
Умиление Алеся собственной призрачной ловкостью и тем, что она так точно выполняла его безмолвные приказы, все нарастало. Они подходили почти к двери, и тут полонез окончился, а паренек все медлил и внезапно, неожиданно для себя, опустился на одно колено.
Этого никогда не было в полонезе, это не соответствовало ему и было к месту только при последних тактах мазурки, но он сделал так, не мог не сделать.
Это длилось только мгновение. Со всех сторон, как обвал, хлынули рукоплескания, и она поняла, что так и надо, что именно так и надо, несмотря на непривычность и небывалость такого. И тогда Алесь заметил, как легко вскинулась ее головка... А рукоплескания гремели вокруг.
— Помирились, — с теплотой в голосе сказал Раубичу отец.
...Весь вечер она была изменчива, как апрельский влажный ветер — за каждым углом хаты достанет. Могла сама искать его глазами и могла не обращать внимания на то, что он ищет ее. Могла завести с Мстиславом разговор о том, какие смешные интонации в речи мужиков и как они странно, нескладно двигаются. И хоть это было несправедливо, Мстислав мучительно краснел за друга и еще за себя, потому что она с ним заговорила, а ему это было приятно.
Алесь с каждым танцем подходил к ней и сразу видел, как меняется ее капризное лицо, становится покорным и почти безвольным: опущенные длинные ресницы, слегка улыбчивый рот. Она шла с ним в танце именно так, как хотел он, а в перерывах опять раскрывала глаза и говорила:
— Жалко, что у детей нету бальных записных книжек... О, если бы были!.. На этот бал в ней стояли бы двенадцать фамилий — каждый записывал бы свое... И я танцевала бы весь вечер с разными.
И он опять злился: однажды даже пошел плясать мазурку с маленькой Яденькой Клейной. Заметил, как охотно она подала ему ручку, как вздохнула с радости, что он подошел, даже засияли ее кукольные, большие глаза.
...А потом был перерыв, когда разносили мороженое. И тут Яденькой занялся Франс. Сам принес ей вазочку, сам стоял возле нее, сам потом повел к двери на террасу.
Тут и подошла к пареньку Майка. Он пошел со злости на веранду и стоял там, глядя на разноцветные китайские фонарики, которые красочно бежали в темноту аллей. А она отыскала его там, стала рядом, кутая плечи в белую мантилью.
— Грустно, когда нет танцев, — промолвила она.— Я танцевала бы три дня... А вы?
Он помолчал, а потом улыбнулся,
— Я... тоже. Мне нравится, как ны танцуете
— Правда? — загорелась она. — Яденька ведь лучше?
— И это так... Но мне нравится, как танцуете вы.
Беседа шла по-французски, и ему порой приходилось искать слова. Поэтому он нарочно говорил замедленно, с паузами
— Какой вы... медвежонок, — заявила она.
Самым диким было это «вы», с которым она обращалась к нему, а он должен был обращаться к ней. «Ву»... гм, «ву»... Как удобно было бы говорить «ту» — «ты», такое «ты», которое употребляют в Оэерище и повсюду.
— Давайте убежим отсюда на несколько минут, — предложила она. — Пойдем в парк. Здесь жарко...
В парке освещены были лишь главные аллеи. Вначале по ним шли цепочки фонариков: оранжевые, голубые, красные, они покачивались среди листвы. Затем пошли обыкновенные яркие каганцы. Их пламя мерцало иногда от неслышимого ветерка, и сеть, сплетенная из тени и света, бегала по гравию, по веточкам, по стволам могущественных деревьев, по двум маленьким фигуркам, шедшим в ночь.
Каганцы тоже закончились, совсем невдалеке от пруда, над которым склонялись ивы. И тут их окутала ночь с тихим плесканием маленьких волн на воде.
Над прудом перекачивалась в тучках бледная оссиановская луна. Некоторое время дети стояли молча, глядя на лунную дорожку, яркую возле другого берега и совсем тусклую возле их ног.
— Вы все время так молчите? — спросила она.
Она не понимала, что в тихое время людям следует молчать, что речь в такую пору не звучит. Неподготовленный, он искал слов, которые должны были лечь на ноты тишины. Однако новые впечатления у него были еще короткими и мизерными, он невольно обратился к старым, более сильным.
— Рыба любит темные ночи, — начал он. — Но все равно в такую ночь ее ловить красивее. Дети надевают теплое... рубище и идут с... топтухой. — Странно звучало во французском предложении слово «топтуха». — Подставляют ее под водяные кустарники, топчут... И рыба в сетке вся блестит, как голубой жар. Переливается, скачет... А луна плывет...
Он осекся, заметив, как брезгливо опустился уголок ее рта.
— Я этих забав не понимаю, — будто умышленно, будто желая подразнить, призналась она. — «Топтуха», «рубище»... Благозвучные слова, ничего не скажешь.
Тут разозлился и он.
— А в чем же еще за рыбой лазить... В этой моей маскарадной чуге?.. В вашей мантилье? Смех, да и только...
— Чем это вам не понравилась моя мантилья? — иронически, совсем как взрослая, спросила она.
— А тем, что нечего выпячиваться. А тем, что эти слова ну никак не хуже ваших, — он сыпал это по-мужицки, будто сквозь бурьян лез без дороги. — А тем, что стыдно прикидываться взрослой и смеяться над людьми, которых не знаешь.