— Ну-к что ж, — перекрестился Андрей. — Полезли...
Они перелезли, и темные парковые кроны жадно накрыли их.
...Шаги были беззвучными. Густая трава глушила их. Тьма остро, по-ночному, пахла грибами, влажной листвой, сильным дубильным духом дубовых зарослей и слегка душным, банным ароматом берез.
Невидимая тропа, по которой они шли, привела к высокой сломанной березе над самым откосом. Береза сломалась, но не упала, задержавшись на соседних деревьях, и сейчас жестоко белела во тьме своим мертвым стволом.
Отсюда было видно довольно далеко. Тропа тут раздваивалась. С левой стороны она шла к кудрявому пригорку, на вершине которого невыразительно белела двумя колокольнями вытянутая, как привидение, раубичская церковь.
Второй отрожек тропы спускался с откоса, вел куда-то ниже, видимо, к другим белым зданиям, свободно раскинувшимся в чашеобразной ложбинке, которая начиналась сразу возле подножия Церкви. И, замыкая ложбинку с другой стороны, полукругом лежала в низине подкова свинцового озера.
— Пойдем по правой, — предложил Кондрат. — Ну ее к черту, Церковь. Раубичские говорили, что стоит, как гроб.
Тропа спускалась по склону наискосок и вскоре вывела на открытый с двух сторон выступ пригорка. На выступе густо росли деревья, а между деревьев серело узкое строение, похожее на церковь без барабанов2 и куполов. Это была, видимо, старая каменная постройка, башня при доме. Таких много в то время было разбросано возле приднепровских усадеб. Всегда немного вдалеке от новых домов, старые прибежища рода, на случай войны, теперь уже никому не нужные, холодные, как погреб, так как солнце не успевало за лето прогреть и высушить двухсаженную толщину стен, они медленно разрушались, роняя из кладки на траву поточенные слизнем валуны. Со временем башни начинали напоминать черно-желтые соты, мертвую вощину без пчел.
Когда-то были пистолетные выстрелы, когда-то были осады и пчелиное гудение стрел. Теперь — ничего, кроме разрушения. Ваши сны о погубленном величии — кому какое до этого дело?!
Дети, медленно подвигаясь вдоль одной стороны здания, увидели овраг, рассекающий ложбину, а за оврагом — господский дом. Дом был совсем темный — ни одного светлого окна.
— Откуда ж свет? — шепотом спросил Павлюк.
Андрей пожал плечами. И как только они миновали угол башни, такой, казалось, неживой, такой безнадежно мертвой, они увидели след этого света на кроне богатыря дуба, растущего возле стены...
...Светилось окошко в верхнем этаже башни. Светилось неживым, синим, каким-то сияющим огнем: иногда сильнее, иногда слабее.
— Заглянуть бы, — сказал Кондрат.
— Потом на дуб полезем, — не согласился Андрей. — А сейчас обойдем башню. Черт его знает, где тут дверь. А вдруг кто-то выйдет и схватит. Я ж говорил, нечисто тут.
Они двинулись дальше, медленно обошли уже три стороны строения и теперь должны были выйти на четвертую сторону, выходящую на крутой откос.
Двери не было и здесь, как будто тот, кто зажигал огонек, прилетал сюда по воздуху. Но зато тут было окно на уровне земли, явно пробитое позже в глухой стене, и из этого окна падал на кручу красноватый свет.
Они увидели этот свет и одновременно услышали негромкое и редкое постукивание железом о железо, учуяли сладковатый серный смрад.
С замирающими от любопытства и ужаса сердцами они ползли к этому окну. Павлюк остался с Янькой в кустах, а ребята ползли ближе, ближе. Красноватые вспышки становились ярче, постукивание — тревожнее и выразительнее.
Стук-пых... Стук-стук-пых-х...
Окно было зарешеченным, и через него они увидели большущее подземелье с каменным полом и сводами. Все стены его, кроме одной, тонули во мраке, а эта одна была освещена сверкающими вспышками горна, над которым нависал черным грибом колпак. Возле очага стояли каменные столы с удивительными приспособлениями из стекла и металла.
Стук-пых... Стук-стук-пых...
В подземелье были четыре человека. Один сидел за столом, возле горна, и держал над жаровней что-то похожее на сковороду. Это из сковороды иногда пыхал вино-красный огонь, и тогда человек опять сыпал на нее черный порошок, качал головою и калил дальше.
Второй сидел поодаль. Перед ним трепетала, зажатая одним концом в тиски, металлическая полоса. Он постукивал по ней небольшим остроконечным чеканом.
Стук-пых... Стук-стук-пых-х...
Два остальных сидели, закутавшись в грубые суконные плащи, и смотрели в огонь. И все четыре были чем-то похожи; угасала красная вспышка, и тогда даже в свете горна можно было заприметить фарфоровую бледность лиц.
И все молчали, будто слова между ними были совсем ненужными.
Вспышки возникали все чаще. И вот человек возле очага снял с чугунка совсем круглую бутылку с узким рыльцем, всколотил какой-то осадок и показал человеку с полосой. Тот утвердительно опустил голову.
Трепетало красное пламя.
Человек с полосой взял ее и подал одному из сидящих. Освободил другую полосу, крутой дугою изогнутую между двумя тисками, и подал соседу первого. Они сбросили плащи и, оставшись в суконных штанах и белых сорочках, начали молчаливую и страшную своей молчаливостью игру во вспышках красного света. Начали ударять полосой о полосу, по-разному удерживая их, ударяли по очереди. Потом один ударял по полосе второго, воткнутой одним концом в щель между плитами пола. Потом второй ударял довольно толстой дубиной по полосе первого.
Один из ударов дубины сломал металл. И владелец дубины молча, с мрачным лицом, развел руками.
И тут вспышка небывало красного густого пламени охватила подземелье. Человек над жаровней стоял и скалил зубы в потоках красного света, змеившихся все выше и выше. Руки его были победно вскинуты вверх.
Это было так страшно, что ребята бросились прочь, и опомнились только за углом строения.
— Что видели? — спросил Павлюк.
— Вызывали кого-то, — коротко ответил Андрей.
— Кого?
— Не знаю. Но не к добру. Пошли отсюда.
— А огонь? — напомнил Кондрат.
— Да, огонь, — у Андрея упал голос.
Они подняли глаза к окну и увидели, что синий огонек угас. На его месте сейчас темнел провал окна. Обычный мертвый провал Больше ничего.
И ребята сразу ощутили, как ужас уступил место разочарованию. Огонь был так близко, такой высокий и синий. Кто знает, какие чудеса он освещал. И вот они, дураки, оставили его, дождались, пока он угас.
— Болваны, — возмутился Кондрат. — Оболтусы. Чекуши.
Это действительно было горько, если уже забыть о страхе. Столько раз видеть искру над кронами парка, решиться, наконец идти сюда, натерпеться страха, увидеть огонь вблизи, такой изменчивый и синий. И все испортить.
— Пошли, — бросил Андрей.
Опять тропа, на этот раз с уступа, в обход небольшой подковы озера. Опять запах грибницы и стылая роса.
Ребята шли молча с опущенными головами. Было холодно и неуютно под кронами деревьев. Хорошо, что хоть Янька не плакала, ибо ей было все равно, так она хотела спать. Андрей снял с себя свитку, и они подвязали девочку на спине Кондрата, сделав что-то наподобие мешка, в котором было тепло и уютно. Кондрат теперь мог освободить руки, ему стало легче.
— Придем еще сюда? — тихо спросил он у Андрея.
— Придем, — подумав, ответил Андрей. — Надо прийти.
— Кого они все-таки вызывали? — спросил Кондрат.
Андрей не ответил. Да и что можно было ответить?
Тьма. Глухие шаги. Сонное посапывание Яньки на спине у Кондрата. Начинает пробирать холод, тот сонливый холод, когда челюсти разрывает зевание и человек мечтает, как о высшем счастье, об охапке сена, в которую можно зашиться.
Мужественный дух предприимчивости и приключений всегда терпит от таких обстоятельств.
Они миновали озеро, с которого тянуло влажным холодком и рыбной сыростью. Парк опять сделался густым, — не парк, а какие-то чертовские дебри с валежником и ветробоем, с редкими глухими тропинками.
По одной из таких тропинок они шли довольно долго; шли и почти не надеялись, что когда-нибудь ей будет конец. Но она влилась в поперечную тропу, более широкую и напоминавшую скорее узкую дорогу, по которой едва может проехать воз. Дорожка эта была как тоннель — так сплетались над нею ветви деревьев, с левой стороны она, через каких-то пять саженей, вливалась в небольшую опушку. И опушка была тоже темной, ведь над нею склонялись, застилая небо и образуя над нею шатер, верхние суки могущественных вычурно-кряжистых деревьев. А под шатром, занимая почти всю опушку, стояло самое чудное строение, которое им пришлось видеть в своей коротенькой жизни.
Строение окружал частокол из заостренных бревен. Над частоколом поднимались только два-три венца стен да трехъярусная крыша из грубой замшелой щепы. На коньке верхнего яруса неподвижно возвышался «болотный черт» — вычурная коряга, какой ветры и гнилая вода порой придают подобие уродливого идола.
В венцах стен там-сям тускло блестели маленькие слепые окошки с резными наличниками. Такие же резные ворота разрывали в одном месте частокол.
И травы подступали к частоколу, а колья его венчали побеленные непогодой конские черепа с темными провалами глаз.
Дети не знали, что это была баня Раубича, построенная в «сказочном» стиле, но, содрогаясь, ощущали это сказочное и страшное. Это было как ужасающий лесной терем, из ворот которого светит глазами и отвечает путникам конская голова. Видимо, сюда, к этим воротам, должны были приезжать, чтобы погибнуть: вечером — светлый день, а перед рассветом — черная ночь.
И ночь явилась.
Из темного тоннеля дороги долетел усталый, редкий стук копыт, а потом появилась сама ночь, как это ей положено — на черном коне и в черном плаще.
Конь шел мерной поступью, а всадник сидел на нем, склонив голову, и длинный черный плащ, похожий на обвисшие большущие крылья, прикрывал репицу животного.
— Вот кого вызывали, — шепнул Кондрату Андрей.
Ребята не удивились, узнав ночь в лицо, узнав эти длинные усы, эту рукоятку пистолета, выглядывавшую из сакв.