Он покачал головою.
— Так не лучше ли пахать землю?.. Охотиться?
Сын серьезно смотрел на него.
— А мне ты хотел бы этого?
— Нет...
— Так не желай тогда и им.
...Вспоминая теперь этот разговор, Алесь не мог не думать, что сделал правильно.
Все хорошо. Теперь надо ехать. И он легко занес ногу в стремя.
— По седлам, хлопцы.
Урга слегка, путая, дал свечу. Потом опустился на передние ноги и затанцевал, косясь на бричку и девочек золотым и немного кровавым по белку глазом.
У Майки стало холодно в животе — такое это было совершенство, так ласково волновались золотая грива и хвост коня.
Мышастая Косюнька почувствовала измену, даже ревниво заржала и, перебирая аккуратненькими, как стопочки, копытцами, понесла Андрея к Урге, чтобы быть поближе к вероломному хозяину.
Двинулись.
Застоялые кони пошли легкой трусцой. Всадники, окружив бричку, ехали молча. Только бы с взрослых глаз.
По обе стороны аллеи стояли туманно-голубые, вытянутые, как на датском фарфоре, деревья. Они медленно отплывали назад.
А Майке все это было ново. И то, что мальчики эскортировали их, и то, что все молчаливо признавали вождем этого немного неуклюжего мальчика, ехавшего впереди всех на арабе, и то, что рядом с нею сидела эта, совсем не неприятная, крестьянская девочка с диковатыми синими глазами.
— Он жил у вас, — шепнула она. — Каков он?
— Приго-ожий, — ответила Янька. — И сме-елый. Он от меня бычка-годовика оттащил. Я с той поры боюсь коров.
И Майка почему-то была благодарна ей за добрые слова.
— Алесь, — позвала она.
Алесь придержал Ургу, поехал рядом.
— Ты молодчина, что сделал так.
— Как?
— Ну... что мы без взрослых.
Близнецы переглянулись, заприметив маневр Алеся. Пожалуй, это было не нужно ему: оставаться с дочкой человека, в парке которого они позавчера были. Но они смолчали. Они, вообще-то, ничего не рассказали Алесю о ночных своих приключениях, когда увидели, что утром приехала дочка Раубича. Не стоит. Тем более что она ничего себе. Бывают ведь и у чародеев хорошие дочки — это все знают, хоть бы по сказкам деда. Приедет королевич, так они его еще и от злого отца спасут, конечно, если влюбятся.
Мстислав сидел на месте кучера, и потому Алесь и Майка не обмолвились и словом о медальоне.
Когда выехали из парка — восток уже сильно краснел. Ребята начали дурачиться, гоняться друг за другом. Отъезжали так далеко, что становились кукольными, а потом вскачь, с дикими возгласами, летели прямо на бричку.
Потом поехали по заливным лугам вдоль Папороти. Тут травы никто не косил — слишком далеко было, — и кони прятались в ней выше живота, а всадники напоминали диких скифов. Буйно цвел малиновый кипрей, желтые конусы мощного царского скипетра качались далеко, куда достает глаз. Кондрат на ходу срезал полый стебель дудника и сделал из него пистолет, а потом, неожиданно налетев на бричку, наставил его на Мстислава.
— Кто таков? — спросил Мстислав.
— Волколака, — оскалив зубы, прошипел Кондрат. — Давайте дукаты в худую суму, давайте княгиню — с собою возьму.
И тянул руки к Яньке. Девочки визжали, хотя Волколака был мил и совсем не страшен и даже нравился Майке.
Было весело. А потом Андрей вел песню о Волколаке, и ему подтягивал неожиданно приятным голосом Мстислав:
Что то за тропка — без краю, без краю?
Что то за коник — ступою, ступою?
Злые татарники под копытами
И волчье солнышко над головою.
А потом вторую, как молодой Волколака пошел отбивать у гайдуков отцовских волов и не вернулся в дом и как ворон на сухом дубе говорил ему, что делает во дворе отец Волколаки. А отец ломал руки и приговаривал:
Я, проживая, и волов наживу,
А тебя, сыночек, ввек не найду.
Песня летела над морем разнотравья, и всем было жаль старого отца, но так и хотелось самим пойти в лес, на волю, под волчье солнце.
Потянулись мягкие горбы, заросшие вереском. Солнце всходило за спиною, когда они взъехали на один такой горб, а по другую сторону еще лежали тень и туман. И тут перед глазами детей вспыхнула в тумане белая широкая радуга, слабо-оранжевая снаружи, сизо-голубая изнутри. Затем солнце оторвалось от земли, белая радуга исчезла, и вереск лег перед глазами, украшенный миллионами паутинок, сияющих в каплях росы.
— Что ж это она? — жалобно спросила Майка. — Зачем исчезла?
— Погоди, — ответил Андрей, — сейчас тебе будет награда.
И награда появилась. На паутинках, на росном вереске вдруг появилась вторая радуга. Вытянутая, она лежала прямо на траве, сияла всеми переливами, убегала в бесконечность от их ног.
— Ты откуда знал? — спросила Майка с уважением.
— Знал, — просто ответил Андрей.
Майка с уважением вздохнула.
...А потом, как продолжение этой феерии, над вереском, над горбами, заросшими лесом, появились на слиянии Папороти и другой речушки, на высоком холме между ними, большие развалины — три башни и остатки стен.
Вброд перешли Папороть. Лазали по камням. Майка, Алесь и Андрей влезли даже на одну из башен. Кондрат и Мстислав с Янькой остались внизу.
Майка, Алесь и Андрей стояли в высоте и смотрели на необъятный мир, который весь, казалось, принадлежал им. Зубцы башни седели полынью, рыже-коричневые от ржавчины арбузы ядер были там и сям будто вмурованы в кладку. А дальше была Папороть, луга, леса, мир.
— Этот замок однажды взяли мужики, — сообщил Алесь.
Майка невольно взглянула на Андрея.
— А что ж, — отметил Андрей. — Что мы, слабаки?
А снизу маленький Кондрат кричал брату:
— Слезай уж, голяк! Высплюсь я на твоей шкуре.
— Привязка, — ответил Андрей.
— Слезай! — кричал Мстислав. — Слезай, тиун Пацук! Тут тебя Волколака с белорусским Ладимиром поджидают.
Разозленный за «тиуна Пацука», Андрей полез вниз.
А они стояли вдвоем и смотрели на землю.
— Ты получил? — спросила она.
— Получил.
— Хорошо здесь?
— Очень... И... знаешь что, давай будем как брат и сестра.
— Давай, — вздохнула она. — На всю жизнь?
— На всю жизнь.
После того как поели в тени одной из башен — Андрей предложил податься еще дальше в лес, потому что там, на самой Папороти, живет мельник, колдун Гринь Покивач.
Солнце поднималось все выше. Яростный шар, косматый шар над землей. На горизонте легла уже белая дымка, над которой плавали в воздухе, ни на что не опираясь, верхушки деревьев и башни загорских строений.
Лес встретил холодом, таким звоном ручьев, такими солнечными зайцами на салатовых плоских крестиках заячьей капусты.
Вскоре Павлюк заметил лесной пруд, маленький, спрятанный между деревьев. И тут все поняли, что никакой мельник им не нужен. Распрягли коней, а сами разлеглись в густой траве.
Над прудом сияло солнце. Над зеркальной поверхностью воды стрекозы рывками гонялись за своей тенью. Замирали в воздухе, чтобы обмануть тень, а потом бросались. А ниже их скользили по поверхности водомерки. Их лапки опирались на воду и прогибали ее, и потому по дну пруда от каждого маленького конькобежца бежало по шесть маленьких пятнышек тени с ореолом вокруг каждого пятнышка.
Алесь и Майка, прихватив с собою Яню, пошли вокруг пруда чтобы посмотреть, откуда он берет воду. Натолкнулись на ручеек, бегущий, такой чистый, среди свежих мхов, и пошли ему навстречу.
Вода бежала по дну влажного оврага, склоны которого там и сям прорывали могучие валуны. Тут и деревья были могучими: солнце почти не могло пробить их широколистой сени. Порой вода образовывала зеленые лужицы.
...Гулко, как из пушки, вырвался из трясинной лежки вепрь. Бросился в чащу.
Испугавшись, они шли дальше, теперь уже не оглядываясь по сторонам. А на одном из валунов, едва ли не над их головою, стояли Корчак и Гринь Покивач, смотрели, как маленькие фигурки пробиваются все выше и выше по темному дну.
Когда они исчезли в сени лещины, бледный Корчак перевел дыхание, сжимая в руках двустволку Покивача.
— Одного знаю, — прошептал он. — Троюродный племянник нашего Кроера. Этого бы...
Покивач испугался.
— Ты что?
На щеках у Корчака ходили желваки.
— Их всех — под корень... барчат, княжат...
— Ну и дурак, — высказался Гринь. — С ними крестьянская девчонка. Да и сами они чем виноваты, дети? Ты излишнюю злобу из себя выпусти, удушит.
— Излишней злобы не бывает, — ответил Корчак. — Идем отсюда.
Густые заросли лещины и волчьего лыка проглотили их.
А дети тем временем нашли исток воды. Нашли в самой глубине оврага, под головоломной стеной, в растопыренных зарослях орешника, сквозь который падал в маленькое лоно воды единственный луч.
Родничок, спокойный на поверхности, выбрасывал из глубины своей песчаные фонтанчики. Вечно живые песчинки двигались, растекались по дну от середины жерла, прыгали. А рядом второй маленький «гейзер», почти на поверхности, тоже тужился родить воду, но у него не хватало силы, и он только иногда выпускал из себя сытые пузыри.
— Батька воды, — шепотом промолвила Майка.
— Батька вод, — поправил Алесь. — Вот так и Днепр начинается где-то.
— Живая вода, — произнесла Яня.
И она опустилась на колени и сломала пальчиками кристальную поверхность.
— Пейте. Будете жить сто лет... Пойдете далеко... как Днепр.
Они легли на животы и долго, иногда отрываясь, пили воду, такую холодную, что она обручем сжимала лоб.
А вокруг был зеленый и черный полумрак, и только один луч падал между их голов на невидимую воду, мягко золотя дно.
XIV
Все проходит. Прошли и те счастливые дни, когда все были рядом, мало спали: пробуждались раньше птиц, встречали восход, проводили солнце, когда оно, низкое, отражается во всех окнах и окна горят расплавленным золотом и дом словно пылает внутри, и ложились поздно.
Поехали. Только и осталось, что воспоминания да надежда. Потому что недаром ведь Майка говорила: «На всю жизнь». Утешало это плохо.