Гнали и настаивали «трижды девять», варили пиво, собирали грибы на свадебный квасной борщ. Янька ходила вся в муке и поправляла платочек тыльной стороной ладони, как мать. Кондрат лизнул еще теплого пива и делал вид, что он так пьян — просто ужас, не знает, где у него что, и все хотел сесть на голову, как это делают совсем глупые щенки.
Накануне свадьбы решили поехать на рыбу, чтобы и рыба была на свадебном столе. Юрась и Павлюк должны были ловить удами, близнецы — одолженной у Лопат топтухой, Алесь и Стефан — бреднем.
Юрася сначала не хотели брать — маленький. Но он так жалобно канючил — сердце не выдержало. А он, бесстыдный, как только добился, сразу стал просить деда Данилу сделать ему лучшую уду, чтобы можно было и большую рыбу поймать. Дед мастерил что-то под навесом и на упрашивания внука особенного внимания не обращал.
— Де-еда... Ну ка-ак этой удой?..
Дед улыбнулся в усы.
— Тебе все равно лучше верховодки да паршивой плотвы ничего не взять.
— А я-азь?
— Не с твоей головой язей ловить.
— А ле-ещ? Хны-хны...
— Вот поскользнешься, шлепнешься на круче — будет тебе лещ.
А удочку, однако, сделал. Если возьмется крупная рыба, так Павлюк заметит, не даст малышу упасть в воду.
Душегубок заняли у соседей целых пять штук (Павлюк и Юрась должны были ехать в одной) и отправились ловить в затон возле Лысой Горы.
День был такой роскошный и просторный! Алесь дышал полной грудью. Это была казацкая воля: живи — не наживешься.
Вот идут вверх ногами в зеленой воде коровы — пускай идут, вольного им, спокойного пастбища. Вот в необозримой высоте реют, нежатся в воздухе медленнокрылые аисты — вольного им полета, чтобы даже дыхание захватывало от наслаждения высотой. Вот плеснулось в воде что-то большое, по-видимому, сом — вольных ему водоворотов, спокойно задавать храпака под корягой. Черт его, любимого, поймаешь. Зашьется под топляки — и посадит глупый рыбак свой невод на такую тину, что солнцу взмолится. А сом будет себе храпеть на весь большой рот, хлопать толстыми губами да шевелить порой четырьмя усами. У него четыре уса, как у Ивана Таркайлы, только сабли нет, и это хорошо, ведь Таркайла из кожи вон лезет со своими деньгами, а сому деньги без надобности. Он хороший, сом! Казак!
И это был такой симпатичный, хороший и ленивый сом, что Алесь даже засмеялся про себя от умиления, представив его.
Это была воля!
И разве он сам, Алесь, не был все эти дни вольным среди вольных? Разве не мог он ответить такой же песней на песню, которую пел кто-то в лугах, на берегу старицы? Разве не было и в нем чего-то от этой реки, от полета аистов?
Мысль была такой неожиданной и такой хорошей и важной, что он — словно вырос, породив ее. И потому он совсем не удивился, когда взглянул в сторону и заметил тень челна и свою тень на воде, а вокруг тени своей головы большой зеленовато-солнечный нимб из длинных сверкающих лучей. Лучи переливались, когда он шевелил головой. Этот нимб появился как награда его мысли, и, значит, мысль была правильной.
«Река ты моя золотая и нимб на моей голове!»
Он удивился, ведь это было почти как стихотворение. Неужели это так просто? Нужны лишь берега, аисты, его радость и этот нимб на воде. Ну-ка дальше! И хотя дальше ничего не получилось, только взволнованные отрывки каких-то слов, мыслей, восклицаний, — ему стало совсем легко и высоко.
...Челны плыли под самым берегом. А на берегу стояли девчата. Нет, не все девчата, у одной на голове поверх платка был женский белый наголовник, лежащий тюрбаном и спускающийся на плечи и шею, оставляя открытым только лицо. «Голова». «Повойник».
Алесь неожиданно удивился — такими они все были красивыми и отчего-то не такими, как всегда. Сегодня он не мог бы запихнуть кому-то из них майского жука за воротник, чтобы послушать, как визжит. Он видел их какими-то новыми глазами. Все в пестрых андараках со складками, разноцветных душегрейках, которые так удобно и совсем по-новому стягивали их... туловище. Красивые девчата с синими глазами, в шляговых веночках на золотистых головках.
Павлюк, гребущий с Алесем, пояснил тихо:
— Озерищенская только одна. А то витахмовские. Видимо, на фест идут в Милое. А то с ними Владька, солдатская вдова. По-видимому, к парому не хотят идти.
Девчата действительно махали руками.
— Дяденьки, перевезите!
Кондрат, гребущий первым, начал тормозить веслом, пропуская вперед Стефана. Зубы у веселого близнеца сияли: предчувствовал шутки.
— Нельзя, девки, — показал Стефан. — Видите, душегубки.
Солдатская вдова хмыкнула:
— А может, я и хотела бы с тобою душу погубить, соколик?
— Раньше бы... — ответил Стефан. — Теперь... поздно.
— Ну и сокол ты. Поздно ему, горемычному.
Девки сами видели: перевезти почти что невозможно. Но идти к парому не хотелось. Да и пошутить неплохо. А может, кого-нибудь и уломаешь, перевезет.
— А дяденьки, перевезите. Неужто нам под кручей ночевать?
— Утопнем, девки, — рассудительно пояснял Стефан.
— Не утопнет, кто висеть будет, — бросила вдова.
Неловкий на язык Стефан только головою покрутил.
— А то перевез бы, — упрашивала Владька. — Под дубом посидели бы... Желудь отыскали.
— Что я, свинья? — нашелся Стефан.
— Свинья не свинья, а так, подсвинок, — парировала вдова.
— Насвинок, — сунул свои три гроша Кондрат.
— Ты уж молчи, — ответила Владька. — Шевелится там в своей топтухе, как воробушек в вениках.
На Кондрата посыпался град незлобивых издевок.
— А какие ж все удалые хлопцы... Батьковичи... Особенно этот, с подковой на лбу...
— Это, девки, чтобы знали, за кого в темени бьетесь, — скалил зубы Кондрат.
— Крепко ты кому нужен. Копша.
— От Копши еще никто не убежал: ни королева, ни святая дева
— Нет, девки, вы на него напрасно, — находила слова Владька. — Смотрите, какой красивенький. Головка как маковка. Правду говорят, на дурака и Бог ласков...
— Ласков Бог, да тебе не помог. Со мною свел. Хорошая пара: он гол, как бич, да остер, как меч, а у нее глаза по яблоку, а голова с орех.
Девчата увидели, что хлопцы затаили злобу.
— Брось ты, Владька, нечего тому Богу кланяться, который на нас не смотрит.
Да и пошли на пригорок. Их цветные тени качались в воде у самых челнов.
— Так не перевезете, мужики? — спросила Владька.
— Нет. Сама видишь, — крикнул уже издалека Стефан.
Владька разозлилась.
— Эх вы! Так поймать вам того язя, что куда-то лазит.
Никто ничего не понял, кроме старших. Зато Кондрат захохотал так, что откинулся в сторону. И тут — душегубка вильнула и стала вверх дном, а Кондрат юркнул под нее, прямо головою в воду.
Хлопцы хохотали теперь все. Хохотал и Кондрат, вынырнув. Хохотали девки на откосе... Мокрого Кондрата посадили опять в долбленку, поплыли дальше.
Андрей ехал последним и заприметил, что не все девки поднялись на откос. Одна стоит на том же месте, большеглазая, скромная, Галина Кохно.
— Чего ж ты стоишь? — ласково улыбнулся Андрей.
— Не хочу на паром. Там, наверно, Янук Лопата.
Янука Лопату Андрей не любил. Ершистый, злобный человек.
— Что ж, так и будешь стоять?
— Может, кто-нибудь поедет, — вздохнула она. — Жаль, что у вас душегубки.
Андрей улыбнулся. Прелестная голова, опущенная, как цветок «сна», немного в сторону, приподнялась.
— А может... попробуем?
— Опрокинемся.
— Постараюсь не вывалить.
Она ступила шаг. Слишком уж не хотелось на паром.
— Л-ладно, — вздохнула она.
— Садись, Галинка, — предложил Андрей, почти поставив челн на песок. — Давай руку и садись спиной ко мне... Вот так.
Оттолкнулся и осторожно, будто миску с водой нес, погнал душегубку на другую сторону.
Вода несла их ровно-ровно, зеленая у берегов, бездонно-голубая на середине. Галинка сидела неподвижно, но Андрей ощущал: боялась.
— Ты только ветры не пускай, Галинка Кохно, — мягко попросил он.
— Я... не буду, — ответила она тихо.
— Ну, вот и хорошо. Ты лучше на мир смотри.
Он помог ей вылезть из челна.
— Спасибо, — поблагодарила она.
— Ничего, — ответил он и, так как жаль было отпустить ее, не сказав больше ни единого слова, спросил: — Как у вас там горох нынче?
— Нынче у нас горох ничего, — ответила она. — Подсох — аж звенит.
— И у нас нынче ничего, — сказал он. — Умолотный.
Помолчали.
— А песни там у вас на выселках играют?
— Играют.
— Надо будет зайти.
— Зайдите, когда, может, время будет... Это ведь вы дядькованые братья нашего пана?
— Эге, вот и он там в челне ехал.
— Не знали девки, — испугалась она. — Молчать надо было.
— Чег-го? Он хороший малый. Может, и вместе когда-нибудь зайдем. Он песни любит.
— О вас говорят: хорошо поете.
— Э, ерунда!
Он молча сидел в челне, глядя на нее.
— Так, говорите, хороший горох... Это хорошо... Ну, бывайте уж. Хорошего вам праздника.
Алесь издалека смотрел, как они разговаривали и как потом челн Андрея догонял их по спокойной воде. И все это было как продолжение его мыслей. Он не удивился бы, если бы за первым же пригорком открылся глазам городок за частоколом, совсем как в одной книжке деда. И чтобы был в нем праздник, и чтобы горели дымные костры, чтобы были девы, похожие на ту, и отроки, похожие на Андрея. Это ведь была та же река, что и за тысячу лет до их дней, те же берега и те же дубы на них. И время исчезло. Может, было сегодня, а может, завтра или вчера. Он путает своих предков, а его далекие потомки будут путать его с Андреем, а их — с жившими на этих берегах давным-давно. Потому что пройдут такие большие тысячи лет, что всем будет все равно... И это как-то страшновато приблизило его, Алеся, ко всем людям, даже к тем, чьи курганы стоят вот уже сколько веков по берегам большой реки. Его курган спутают с этими. Пройдут большие тысячи лет, и людям будет все равно. Поэтому, видимо, и следует держаться тех, кому не все равно, и очень-очень любить их.