То же самое, кажется, лицо, и все-таки не то. Глаза даже по цвету темнее, нежели у Кондрата, наверно, потому, что ресницы всегда скромно опущены. Рот несмело улыбается. Голова склонена слегка в сторону, как цветок весеннего «сна». Слова чаще всего клещами не вытянешь. Но зато с первого раза запомнит и пропоет услышанную на ярмарке или где-либо в мельнице песню. И пропоет так, что вспомнит молодость самая старая баба.
Марыля поставила как раз на стол «гущу наливаную» — пшеничную кашу с молоком, когда в хату зашел Павел.
— Как там Алесь? — спросил дед.
— Поднялся уже от груши на тропу. Идет сюда, — мрачно ответил Павел. — До завтра обождать с песней не могли. Обидели хлопца, макитры черепяные.
— Ну и дурень, — пояснил дед. — Ибо, может, сегодняшний вечер тебя от обиды упасет через пять лет. Ты не забывай, он твой будущий хозяин. Пан.
— Не будет он паном, — упрямо настаивал Павел. — Я знаю.
— А глупые ж все, — отозвалась от печи Марыля. — Садись вот лучше, Павел.
— Я не сяду, — горячился Павел. — Я Алеся буду ждать.
— Погоди! — сказала мать, выглядывая в окно. — Вот он идет уже, твой Алесь.
Все замолчали. Алесь зашел в хату внешне спокойный. И сразу Андрей выдавил из себя:
— Мы уже... думали...
Взглянул на Алеся, затем подвинулся, дал место между собою и Павлом. Подал ему опреснок.
Алесь сел. Андрей подвинул ему ложку и улыбнулся.
У Андрея вообще-то много было женственного. Виноватая улыбка, огромные васильковые глаза, несмелость движений. Марыля всегда говорила: «Девочка была бы, да петух закукарекал, как пришлось рожать».
— Ешь, — сказал Андрей, будто пропел.
И Алесь взялся за пищу. Изголодался он очень. Но неловкость все-таки властвовала в хате, и развеял ее, как всегда, Кондрат.
Курта села возле него и угодливо стала смотреть в глаза. Даже визгнула — то ли от боли, то ли, может, попросила.
— Ступай, ступай, — сказал Кондрат важно. — Бог подаст.
— Зачем ты ее? — спросил Андрей и бросил собаке кусок опреснока.
— Поскупился, — прокомментировал Кондрат. — Все вы, певцы, такие, Что поп, что ты.
Помакал свой кусок в молоко и дал суке. Она начала есть, прижав уши на круглой, как тыква, голове.
— Сегодня смехота была, — продолжал Кондрат. — Хату Звончика вода все еще держит. Так они челн приспособили. Даже в кустарник на нем ездят. Я с пахоты коня повел поить. Вдруг смотрю, старуха Звончика выходит из хаты прямо в челн и начинает пихаться к кустарнику. А ветер встречный, сильный. Горевала она, горевала. Потом смотрю, постояла минуту в челне и начала пихаться назад, в хату.
— Иди ты, — отмахнулась, смеясь, Марыля. — Брешешь ты все.
Алесь тоже смеялся, но сидеть вот так последний раз за их ужином было трудно. Последний раз каганец, последняя лучина, последняя добрая улыбка на лице Марыли.
— Подкрепляйтесь, — сказала Марыля, ставя ему и Павлюку миску кулаги. — Сегодня в ночное поедете.
И потому, что это было последнее ночное, Алесь проглотил тяжкий комок.
Кондрат решил спасать положение и сказал первое, что пришло в голову:
— Кулага эта... По цвету как медведь н...
И сразу о его лоб громко щелкнула ложка деда.
— Приятного аппетита, — сказал Кондрат, потирая лоб.
Теперь засмеялся даже дед. И все засмеялись. А уж Алесь громче всех. И сразу же из его глаз брызнули слезы. Вытирая их, он сказал глухо:
— Неужели вы хотите меня отдать, батька Михал? Или, может, вам действительно трудно, а покормное и дядьковое, пока не отдадите меня, не полагается?
Михал встал и положил руку ему на голову.
— Гори оно ясным пламенем и дядьковое то и покормное, — и, махнув рукой, пошел к двери.
Алесь обратился к единственному, кто еще оставался, к деду:
— Я не хочу туда.
— Ну и что? — жестко сказал дед. — Мужиком будешь? Нет, брат, от этого нам пользы мало. Да и тебе. Ты лучше добрым ко всем будь, хлопчик.
Марыля подошла к Алесю:
— Ну брось... Что уж... Родители все-таки они... А ты к нам приезжать будешь... Будете с Павлючком рыбу ловить...
— Бросьте, — сказал вдруг неразговорчивый Андрей. — Ему от ваших слов еще хуже плакать хочется. Пускай он лучше с Павлом в ночное едет.
Повернул Алеся к себе и взглянул на него.
— А хочешь, и я с вами поеду?
— На чем это ты поедешь? — спросил дед. — На палке верхом?
— Нет, — сказал Андрей. — Я коня у семьи Кохно возьму. Им еще легче. Не надо Петрусю ехать.
— Конечно, пускай возьмет, — с облегчением, всегдашним своим грубоватым голосом сказал Кондрат. — Пожалуй, и я поеду. Все равно ведь и кобылку у Кохно брать придется.
— Ладно, — сказал Алесь, вздохнув. — Поедем тогда уж.
Он понял наконец, что все это напрасно, что ничего не поделаешь, и завтра ему придется оставить эту хату.
...Они выехали со двора, когда дед залез уже на печь, а Михал пошел спать на сеновал. Одна Марыля темной высокой тенью стояла у ворот, будто провожая ребят бог знает в какую дорогу.
Впереди ехал Андрей на мышастом коне Кохно. Ехал, высоко запрокинув голову.
За ним на половой кобылке Кохно, как-то боком, залихватски, ехал Кондрат. Кобылка неспешно трусила и порой, будто чувствуя влажный аромат далеких заливных лугов, шумно фыркала мягкими ноздрями.
За старшими братьями ехали рядом, нога к ноге, Павел и Алесь. Павел на полово-пестром жеребчике, Алесь на спокойной белой кобыле. Конские копыта с мягким шлепаньем углублялись в теплую пыль улицы.
Деревня уже засыпала. Редко-редко в каком-либо окне светил, как умирал, розовый огонек. В похолодевшем воздухе звучно раздавался где-то далеко собачий лай. Из дубовых крон на кладбище звучал порой недоуменный крик древесного лягушонка-квакши. Больше ничего.
Ребята ехали, подмостив под себя тулупы и сермяги. В прозрачно-синем небе горела на западе Венера. Переливалась, как студеная капля.
И Алесь широко раскрытыми глазами смотрел на все это, будто с завтрашнего утра ему приходилось жить совсем под другим небом, без этой Венеры, без этих скупых северных созвездий, без уединенных Стожар, которые тесно сошлись, — такие маленькие — чтобы поговорить о делах небесных и земных.
Темные крыши деревни остались позади. Конские копыта зачавкали: табунок переезжал через влажный луговой клин возле заводи. Потом дохнуло холодноватое дуновение с Днепра и начали приближаться круглые, как стога, кустарники.
Табун спустился с откоса, и кони по колено зашли в воду, а она заколыхалась, расплылась кругами от их ног, сделала звезды дрожащими и очень большими.
Половая кобылка зашла в воду глубже всех и протянула мягкий храп к вечерней звезде в воде. Звезда засуетилась в тревоге.
— Сейчас проглотит, — шепотом сказал Алесю Андрей, и Алесь улыбнулся с благодарностью. Андрей понимал его.
Кони пили долго, всласть, иногда отрываясь от воды. Чутко слушали ветер с заречных заливных лугов, отдыхали, а потом опять жадно припадали к звездам, к кругам, которые бесконечно бежали во мрак.
— Хватит вам, волчье мясо, — буркнул наконец Кондрат.
Поднимались на откос, и слышно было, как булькает в покруглевших конских животах вода.
...На лугу Алесь с Павлом спутали коней. Старшие ребята натаскали сушняка. Яркое пламя рвалось уже куда-то в ночь.
Они сидели на широкой косе, которая вдавалась в Днепр, по ней были там и сям разбросаны дубы с редкой еще листвой. Только узкий перешеек между косой и высоким материковым берегом был сухим. Остальную часть поймы занимал мокрый луг, распростирающийся версты на две. За ним были, невыразительные сейчас в темноте, кроны парка, а над кронами горел еще, как почти невидимая искра, далекий огонек.
— В усадьбе Раубича кто-то не спит, — сказал Павел.
— И наш костер видит, — прибавил Алесь.
— Непременно видит, — сказал Кондрат. — Отсюда до дома Раубича версты три каких-нибудь.
Замолчали, глядя в огонь.
Пламя полыхало высоко. Кони давно разошлись от него по косе. Только стреляла порой в огне влажная веточка, да неистово квакали лягушки в далекой заводи, да на другом берегу, в лугах, то и дело кричал коростель. Как полотно рвал.
Ребята лежали вокруг огня на тулупах и свитках, лежали неподвижно, с широкими от задумчивости глазами. Лишь Кондрат не мог успокоиться. Да и тот клал картошку в горячую золу осторожно и почти беззвучно.
Маленький, меньше самой маленькой искры, светился в темноте далекий-далекий огонек. Бабахнуло где-то: видимо, обрушился в воду берег.
— А помнишь, Кондрат, как батька нас впервые на ночлег взял? — спросил Андрей.
— А как же. И угораздило ж его именно в эту ночь.
— А в чем дело? — спросил Павел.
— Ночь была, — тихо сказал он, — такая же, как сегодня, темная. И именно в начале мая. Берега в такое время всегда рушатся. Мы, малыши, лежали на тулупе. И вдруг бабахнуло. Далеко, глухо, страшно. Совсем не как берег... И потом звон откуда-то издалека. Пригорки и деревья его глотают, и поэтому звон редкий. Как на поминках.
Помолчал.
— В ту ночь старшая дочь Раубича родилась. Так это Раубич из пушки выстрелил. Там, наверно, весело было, а тут страшно. Слишком уж темная ночь была.
Молчали. Жидкий багрянец трепетал на лицах, и лицам было жарко, а затылки ласково сжимал ночной холодок.
— А правду ли это говорят, Андрейка, что Раубич тот — чародей? — спросил Кондрат.
— Отчего это? — впервые за весь вечер спросил Алесь.
— Не знаю, — ответил Кондрат.
— И я слышал, — уверенно сказал Павел. — Ведь он униатом был.
— Тю на тебя, — не сдержался Кондрат. — Этак выходит, что и наша мать чародейка. Она ведь тоже из униатов была, аж пока их от унии не отвели. Силой отводили. Если бы это еще поп увидел, что она до сих пор скорбящего в чулане прячет, так звона было бы, как на собачью свадьбу.
— Наша мать другое, — пояснил Андрей. — Ну, запретили молиться, как хочется, так она и бросила.
— А Раубич, говорят, действительно чародей. Ведь ни с чем не смирился, как унию уничтожили, и, говорят, в первую же ночь продал дьяволу душу, лишь бы только не по-ихнему вышло...