Его длиннозубое приятное лицо прямо светилось.
— Но-но, мистер волк.
Все смеялись, выпив водки. Всем было весело. Только с Карпом отец так и не переглянулся. Оба не смотрели друг на друга.
...Отец выпил еще чарку и подал бутылку доезжачему. Сказал с достоинством, сквозь которое проглядывалась виноватость и стыд перед сыном за произошедшее.
— Пей.
— Благодарствуем, — сказал Карп и крякнул, тоже довольно виновато.
Обоим было — хоть сквозь землю провались.
«Ах, черт, — думал Карп, — пана побил, дурень старый. Молчать надо. До гроба молчать. А эти, видимо, не скажут».
«Ах, черт, — думал Алесь, — как им стыдно. Сгореть надо».
«Ах, черт, — думал отец, — так забыться! Ар-рис-токарт. Отстегать бы тебя, аристократа, дурака глупого, на голой земле, без коврика. Молчать надо».
Наконец первым бросил слово пан Юрий:
— Ты, брат, того... не очень.
— Да и я, барин... не того, — опустил голову Карп. — Не этого, значит.
Никто ничего так и не понял. Поняли только, что Карп чем-то провинился.
...И опять мягко ступали по жнивью кони. А вокруг лежала синяя, оранжевая и блекло-желтая земля.
Часа в четыре пополудни заметили на пригорке двух всадников, медленно ехавших навстречу.
— Кто такие? — спросил Кребс.
— Раубич, — ответил Карп. — Раубич и еще кто-то... Смотрите вы, отчего это тот, второй, медлит. Вот, назад скачет.
Второй всадник на вороном коне действительно исчез. А Раубич медленно ехал к ним.
— Его мне и надо, — обрадовался отец.
Всадник приблизился. И Алесь опять с любопытством и устрашением увидел черные как смоль волосы, презрительный рот и темные, как провалы, глаза под густыми ресницами — весь этот желчный, будто неотвязной думой обессилевший, грозный лик.
Раубич поднял руку с железным браслетом. Плащ распахнулся, и все увидели за поясом пана два больших пистолета, отделанные тусклым серебром.
— Неудочнюй вам охоты, — поздоровался Раубич. — Волки́ — в лески́.
Спасибо, — ответил пан Юрий.
И снова Алесь встретил взгляд пана. Глаза без райка смотрели в глаза парню, будто испытывая. И снова Алесь не опустил глаз, хотя ему было почти физически тяжело
— Не испортился твой сынок, — отметил Раубич. — Что ж, ряди хорошей, ради свободной жизни живет... Спасибо тебе, молодой князь, за Михалину. Только о тебе и разговор, как ты все хорошо сделал для гостей. А почему не приезжаешь?
Алесь почувствовал, что железный медальон на его груди стал горячим.
— Ярош, — обратился отец, — ну-ка отъедем на минутку.
— Давай, — согласился Раубич.
Они отъехали саженей на пятьдесят, к подножию высокого кургана
— Ну? — спросил Раубич.
Отец медлил
— Ты прости, не мое это дело, — начал он наконец. — Но округа распустила языки, как цыганские кнуты... Все о... чародействе Раубича.
— Ты ведь знаешь, я выписал аж из столицы человека, чтобы восстановить мозаики в моей церкви. — По глазам Раубича ничего нельзя было узнать. — Он варит смальту, испытывает составы, подгоняет их по цвету под те куски, которые не осыпались еще... Вот и все.
Отец рассматривал плетение корбача.
— Конечно, я ведь говорю, что тебе нечего пугаться... Но заинтересовались голубые... Поручик... извини, какой там высший чин, не помню... Мусатов просил дворянского маршалка Загорского, чтобы тот не поднимал излишнего шума, если подземельями пана Раубича заинтересуется жандармерия.
— И что сделал маршалок Загорский? — с улыбкой спросил Раубич.
— Маршалок Загорский не обещал ему удовлетворить просьбу, так как это оскорбит чувства дворян.
— Разве чувства наших дворян еще может что-то оскорбить?
— Да... Псам нечего делать в наших домах. Их место на псарне, возле корыта с овсянкой. Но ты остерегайся, так как на маршалка тоже могут не обратить внимания и обойтись без него.
— Пускай обходятся, — более тепло заговорил Раубич. — Мне нечего бояться... Но за благородство, во всяком случае, спасибо маршалку Загорскому... Дворянину Загорскому.
— Не за что, — ответил Загорский. — Ведь сказал тебе об этом не маршалок, а гражданин.
Оба молчали. Курган над их головами золотился от низкого солнца.
— И тот же гражданин Загорский просит тебя, гражданин Раубич, чтобы ты был осторожен, чтобы ты еще раз подумал.
— Не понимаю, о чем это ты?
— Дворянский заговор — страшная штука, — прямо в черные зрачки Раубича глянули синие глаза пана Юрия. — Надо быть благородным и помнить, что имя нашему извергу — Николай, что одна гверилья закончилась гулом пушек, что фрондерство и распущенный язык закончатся только дрогонадами бешеных псов и новым горем для несчастного края.
Лицо Раубича задрожало всеми мускулами.
— Несчастного края... Я не понимаю, о чем ты говоришь... Но дышать, дышать тяжело от позора и стыда за людей.
— Именно стыда, — заметил пан Юрий. — Надеяться на людей, за которых стыдно, которых ненавидят за порку и грабеж собственные мужики, собственный горемычный народ...
— Будь на губернском съезде дворянства, — неожиданно попросил Раубич. — Обязательно будь.
Пан Юрий заинтересованно взглянул на него.
— Что-нибудь будет?
— Будет, — ответил Раубич.
— Вы?
— Нет, не мы, но нам на руку.
— Буду, — пообещал пан Юрий. — И только еще раз прошу: не занимайся своим... чародейством, не кричи. Не носи сердце на ладони — знай себе цену. Недавно из Петербурга выслали человека только за фразу, брошенную в театре.
— Какую?
— Была «Жизнь за царя». Хор пел: «После битвы молодецкой получили мы царя». И молодой человек бросил вслух: «Говорил же я вам, что драка до добра не доводит».
— Молодчина, — одобрил Раубич.
Величественный молчаливый курган возвышался над ними, сизый от полыни, лиловый от вереска, седой от паутины, спокойно-горделивый и высокий в сиянии свободного синего дня, такого же, как тысячу лет назад. Свободный насыпной холм над свободной смертью.
И мускулистая безволосая рука Раубича, украшенная железным браслетом, медленно показала на него.
— Этому легче, — констатировал Раубич. — Счастливец!
Он молча двинул коня с места.
...Отец присоединился к кавалькаде.
— Вечереет, — сказал он. — Такие холодные тени! Поедем, видимо, к Витахмовичу на ночлег... С голоду, наверно, не уморит, младший род.
Всадники поскакали от кургана, оставив его синему небу, оранжевому солнцу, холодным ночным звездам и утренним туманам.
XIX
Зал губернского дворянского собрания напоминал море в непогоду. Весь этот полукруглый зал, все места за колоннами, подиум и амфитеатр хоров — все это было заполнено людьми. И все эти люди разговаривали, спорили, убеждали. Там и сям споры переходили в крик.
Председатель Басак-Яроцкии, в своем кавказском офицерском мундире и при всех регалиях, устал бить молоточком в гонг и только с укоризной покачивал головою.
— Черт знает что. Дворяне еще называются. Хуже маленьких детей.
— Дай им выкричаться, Петро, — спокойно предложил Юрий Загорский.
Он высился в первом ряду почетных кресел на подиуме. Рядом с ним пристроился старый граф Ходанский. На синем от бритвы лице, как всегда, блуждала снисходительная усмешечка. Пальцы левой руки трепетали возле ямочки амура на щеке.
Немного дальше, отодвинувшись от Таркайлы, сидел Исленьев. Румяное, как яблоко, старческое лицо его было недовольным, слегка даже брезгливым: разговоры, разговоры, разговоры — надоело.
В конце стола, возле урны, поодаль от всех, по-барски, с мягкой старческой грацией развалился в кресле старый Вежа. Рукою прикрыл рот. Людям в зале виден был поверх руки хитрый, с искрой, глаз.
Пан Юрий, маршалок Юрий — ведь тут он был совсем другим, неизвестно откуда и величие взялось — обводил глазами зал.
...Все знакомые, каждое лицо, каждая фигура... Вон сидит единственная среди всех женщина, Надея Клейна (у нее в доме нет взрослых мужчин, и ездит она в собрание принципиально). А вон там волнуется пан Мнишек с его измученным лицом и сдержанным достоинством в глазах. Возле него Раткевич Юльян, глава младшего рода Загорских, человек с нервным желтоватым лицом. Он говорит о чем-то с Мнишком. Иногда к ним склоняется из заднего ряда голова Николы Брониборского, тоже родственника из младшего рода. Неприятная голова, алчная, с хватким, как у голавля, ртом. Этот, очевидно, заправляет делами в своем углу и сейчас что-то готовит.
В первом ряду желчное, обессиленное какой-то неотвязной думой лицо Яроша Раубича. На подлокотнике кресла тяжело лежит безволосая рука с железным браслетом. Глаза-провалы порой встречаются с глазами пана Юрия и смежаются, как у усталой птицы.
...Пан Иван Таркайла с братом. Эти, видимо, что-то прослышали, так как сидят настороженно. Оба пышноусые, оба в добротных, на сто лет, сюртуках.
«Ох, что-то будет. Ей-богу, будет», — думает пан Юрий.
Тем более что в заднем ряду сидит далекий братец жены, миленький пан Кастусь Кроер, лохматый, как всегда в подпитии, с обезумевшими серыми глазами, такими бешеными, что хоть ты перекрестись, заглянув в них по случаю.
Говорят, что после бунта в Пивощах братец совсем распоясался: пьет как одержимый, распутничает, транжирит достояние. По деревням стоит ругань, плач, мордобой. Подружился, сволочь, с Мусатовым, дал ему, говорят, на лапу, только чтобы тот помог поймать того сбежавшего мужика, который бросил виды... Как это его? Кошик?.. Корчик?..
И вот мелкопоместные вместе с голубыми рискают по лесам, ловят. Да только черта вы его без предательства поймаете... Сколько лет гуляют знаменитые бандиты? А сколько повезет. Пройдисвет гулял несколько лет. Чертов Батька — шестнадцать, да еще одно лето, пока собутыльники по пьянке не дали дубиной, да попали, видимо, по голому месту. Черный Война гуляет уже двадцать лет. Леса немеренные, тропы знакомые. Пока может человек справляться с уединением, пока держится подальше от людей — до того времени ему и ходить.