Проводить обоз должен был Алесь. Во-первых, люди из конторы были в разгоне, во-вторых, пускай свыкается с делами, в-третьих, пора парню, вообще-то, посмотреть мир. Целую зиму еще сидеть ему в Загорщине да в Веже, прежде чем пойдет в гимназию. Целую зиму учиться, целую зиму упражняться в языках, слушать фельдбауха, monsiur Jannot и других. Отец и тот удивлялся успехам и долготерпению сына... Пускай едет, пускай посмотрит мир.
И началась дальняя дорога.
Скрипели колеса возов, шли возле них мужики. А молодой Загорский то ехал у обоза на мышастой Косюньке, то сворачивал с дороги и скакал мягкими проселками, проезжая деревни и хутора, то лежал на возу, высоко-высоко, и смотрел на золотые облака.
Какие бесконечные дороги! Какие запутанные перекрестки с десятками троп, вливающихся в них! Какие наклоненные деревянные кресты, все серые и в глубоких трещинах, венчают пересечения путей.
Тащатся мимо них возы, размеренным легким шагом идут странники с трехгранными острыми посохами и котомками за спиною. Идут барколабовские старцы с синеглазыми мальчиками прозрачной иконописной красоты.
И над всем этим разлет пробитых рук.
Бабы несут за спиной поклажу, узлом завязав на груди концы больших платков. И узкими, какими-то особенно женственными и подавшимися вперед кажутся их плечи, сдавленные твердой тканью, в которой лежит недвижимое имущество. Они сильны, эти плечи, но они кажутся узкими и женственными, они трогательно-слабо, как из декольте, выглядывают из жутко натянутых концов платка.
Поет лира под придорожным вязом. Порой солнце закроет дымно-агатовая завеса мимолетного дождя. И тогда ноги месят дорожную грязь, — тысячи ног, — и корчмы становятся особенно темными, а половая шкура коней становится гнедой.
И на все это — сколько уж лет! — смотрит обведенными синькой глазами, весь в потеках, покрашенный охрой и медянкой распятый Христос.
...Свислочь, о которой Алесь до сих пор не слышал, была маленьким местечком.
Среди построек едва не самым большим казалось здание прогимназии. Стояла среди достаточно чахлого сада церковь с трехъярусной колокольней, а рядом с ней длинный одноэтажный дом в стиле провинциального ампира, с тремя портиками. Средний, где был вход, белел двенадцатью колоннами. Два крайних портика — шестиколонных — были ложными. Там входа не было.
Как почти все остальные здания местечка, строение прогимназии было запущенным. Там, где когда-то были площадки для игры в мяч, куртины и баскетные ограды, теперь — и на дворе, и на улице — тянулись заросли пахучих мелких ромашек да подорожника, среди которых терялись тропы.
Когда-то известная количеством учеников и учителей, прогимназия переживала трудные времена. Жители окрестностей роптали, но поделать ничего не могли. С образованием на всем, на всем пространстве Беларуси было плохо, пожалуй, хуже, нежели где-нибудь в империи. Школы, прогимназии, гимназии закрывались десятками после каждого восстания, после каждого указа просвещении. А эти указы были для дела просвещения куда истребляющими, нежели даже самые жестокие восстания и войны.
После удушения последнего восстания разогнали и университет, единственный на всю страну.
У интеллигенции не было времени прийти в себя от одного кровопускания до другого. Козел отпущения, она отвечала за каждый бессмысленный поступок императора, церкви, выскочки-бюрократа, отвечала за всю бессмысленную политику власти, хуже которой, видимо, не было на земле.
Местечко готовилось к ежегодной ярмарке, открытие которой планировалось послезавтра, пятнадцатого августа, и потому на площади было уже довольно густо и людно. Стояли упакованные возы, тюками лежала шерсть, жевали жвачку волы.
Дом тети был в каких-то полуверстах от конца местечка; большой, деревянный, под соломенною крышею — на галереях и со щепяной кровлей — над жилыми комнатами. Большой сад спускался во влажный, звонкий от многочисленных ручьев, овраг.
Старосветские уютные комнаты с низким потолком.
На окнах кроме первых рам были и вторые, с цветными стеклышками. Они заменяли ставни. В самих комнатах стояла давняя мебель: пузатые ореховые секретеры, дубовые резные сундуки возле стен и угловые — одна на четыре комнаты — очень теплые печки, выложенные голландскими изразцами. На белых плитках плыли под всеми парусами синие корабли.
Тетя, маленькая подвижная женщина в очках, встретила Алеся объятиями.
— Приехал, сынок... Ну, вот и хорошо уже, что приехал. Ярмарка начнется, наедут окрестные с хлопцами да девками... Будет и у нас весело.
Семена повелела перемерять и ссыпать в амбары, но от денег отказалась.
— Слава богу, голодать не придется. Обсеменимся вашим зерном, а остальное можно пустить на хлеб. Мне что? Пища — своя, наливки — свои, одежды — полные сундуки. И ничего мне не надо, разве что колода карт — одна на три месяца: в «хобаля» сыграть да порой пасьянец (она так и сказала — «пасьянец») разложить.
Суетилась, накрывая на стол, вместе с девкой.
— Благодарю пана Юрия. Иначе просто не знала бы, что и делать: или пустить на еду, или, может, на семена беречь. А купить — купить нет. Какие уж там деньги? Слезы, а не деньги. В этом году ничего из мужиков не взяла — совесть не позволяет. Такое уж несчастье! Просто хоть садись на землю и пой «Ой вы, гробы, гробы, превечныя домы»... Хорошо, что лежит в чулке сто рублей — иногда не маканую, а покупную свечу поставить, как благочинный придет в карты сыграть, да нищему дать какую копейку.
Посерьезнела.
— Пускай пан Юрий не думает. Семена на следующую осень отдам. Ради спокойного сна. Не хочу, чтобы мне ночью дьяволы снились да еще , упаси бог, язычники-солдаты.
— Смилуйтесь, тетушка, засмеялся Алесь. — Какие ж солдаты-язычники?
— Язычники, — уверенно ответила Татьяна Галицкая. — У них на шапках знак антихриста. Да и потом: кто ж это, кроме язычников, будет стрелять в людей, только из-за этого оружие носить да еще и клясться нечистой клятвой, что будет стрелять и не будет перечить, если прикажут... Язычники и есть!.. Ну а если бы Христос второй раз пришел? То-то же! Так бы они и стояли со своей клятвой второй раз возле креста, как, ни дать ни взять, римские голоногие бандюги.
Тетя Алесю понравилась. Показывала хозяйство: четырех коней, два из которых были на выезд, трех голландских коров, пекинских уток и кур-легорнов.
Показывала цветник с «разбитым сердцем» и «туфельками Матери божьей», с маттиолой и золотым царским скипетром.
В самом глухом углу сада — чтобы, упаси бог, не наелась домашняя птица — лежали на траве выброшенные из наливки багровые вишни. Красивый махаон сидел на них и дышал опалово-синими крылышками. Пил.
Пьяный-пьяный, такой счастливый махаон.
А вечером сидели на террасе, пили кофе с маслянистыми холодными пирожными и беседовали о том о сем. Под террасой кустилась пламенно-красная герань с ее темно-зелеными листьями. В сумерках эти листья казались значительно темнее.
— То вы так и живете одна, тетушка?
— Совсем одна. Да мне никто и не нужен после смерти покойника Евгена.
— Он кто был?
— Он в двенадцатом году набрал группку людей: десять шляхтичей да три десятка своих мужиков. Ну и пошел. Сожгли они однажды подвесной мост, пожгли французское сено. Потом ловили да били этих... как то их?.. мародеров? Фуражиров? Ну, все равно. А потом уланы пришли их ловить, так они и уланов побили. Вызвали Евгена в Петербург. Там ему император пистолеты, инкрустированные золотом, подарил. А молодая императрица подарила табакерку: прослышала, что он, по старой моде, табак нюхает.
— И родственников других не было? Совсем-совсем?
— Теперь нет. Только твоя мать. А еще раньше, до смерти мужа, был у него двоюродный брат, Богдан. Но тот еще, дай бог памяти, восемнадцать... нет, двадцать лет назад исчез...
— Как исчез?
— А так. Связался с мятежниками, когда тут у нас дворяне бунтовали. А когда они не бунтуют? Всегда грызутся, как псы какие-то. А женам точи слезы. Вот и он пошел с оружием, да так и исчез. Ничего после этого о нем не слышали. Кости, наверно, дождик мочит, ветер сушит. Так что ты теперь мой наследник. Пускай будет так. Тут охота хорошая. Выдры этой самой — так утром по берегам, как гуси, ходили. Лапы большие, с перепонками.
Пошла и принесла пожелтевшую костяную шкатулочку. Сидя в кресле, разбирала ее.
— О, — промолвила наконец, — это единственное, что от брата Евгена осталось. Мужиков в доме нет. Себе возьми.
Это был амулет старого дутого золота, видимо, дешевый по материалу, но дорогой по своим годам. Размером в ладошку младенца, он таинственно и тускло сиял на руке у Алеся. А на нем белый всадник с детским, будто опухшим, лицом защищал Овцу ото Льва, Змея и Орла.
— Спасибо, тетушка. — Алесь знал: человек не должен манежиться, если ему дарят. — Только как же его?..
— Повесить к медальону, — предложила тетя. — Вижу ведь я цепочку. И носи. Помогает, говорят. Кто носил, никогда не попадет в плен врагу. Трижды три раза избежит неминуемой смерти. И еще, все его будут любить, ведь он защищал Овцу ото Льва, то есть от власти, Змия, то есть хитрости, и Орла, то есть хищности... Может, и Богдан спасся бы, да вот, направляясь в лес, забыл.
Алесь привязал золотую цепочку медальона к стальной цепочке Майки. Про себя он посмеивался. Ну какая неминуемая смерть может ему угрожать? Какие такие у него могут быть враги?
...Через день началась свислочская ярмарка. «Пречистая». Торговыя ряды плеснулись далеко за пределы площади.
Торговцы ловко наматывали на медный аршин вишневые и белые сукна. Свистел по-змеиному извиваясь в воздухе, шелк. Ползла шерстянка, и весело-весело бегала хлопчатка.
— А-а, кувшины-кувшины-кувшины! Звенят, как колокола, звенят, как войтова голова.
— Же-лезо, же-лезо, — это басом. — Кос-са — на эконома, безмен — на тещу!
Взлетали, как корабль на волнах, пестрые качели, оттуда доносился неискренней девичий визг.