Вот я и еду. В Минске сделал остановку на четыре дня и отсюда пишу. Город большой и довольно-таки грязный. Только очень понравилась Золотая Горка с часовней старого Роха. Деревья вокруг, и так красиво блестит поодаль Свислочь, и дома за ней и церкви. Хорошо сидеть и мечтать.
Путешествие, пока что, нравится. Едешь себе, ни о чем не ду маешь, звонок не звенит, впереди — свобода, видишь людей и другие места.
Десятого попаду, если верить подорожной, в Oршу. Буду там часа четыре и совсем близко от тебя, каких-то сотню с лишним — точно не считал — верст. Но это тоже далеко, так что не увидимся и на этот раз. И дорого. Мне прогонных за две лошади с проводником вышло что-то около семи рублей, тебе будет — в два конца — рубля два с половиной. Чего уж тут. Так ты в это время просто подумай, что я близко, и я обязательно почувствую.
А когда закончишь на будущий год гимназию — что полагаешь делать? Сидеть медведем в своей берлоге или ехать учиться дальше? Если другое — езжай туда, где я. Поговорим обо всем. Есть много интересных новостей».
Алесь пошел к старому Веже. Тот сидел на своей обожаемой террасе.
Внук остановился, не желая его беспокоить.
Я слышал тебя еще за пять комнат, — не поднимая век, молвил дед.
На внуке были пантуфли на толстой мягкой подошве.
— Что у тебя там? — протянул руку Вежа.
Алесь подал ему письмо.
Старый пан раскрыл глаза.
— Твой Кастусь, — понял он. — Ты даешь мне, чтобы я прочел?
— Да.
Пан Даниил далеко отставил руку с письмом и начал читать.
— У него хороший ровный почерк, — отметил он. — Он порой не из «осмотрительных и аккуратных»?
Глаза его, видимо, увидели слова «двуглавая курица», и он улыбнулся.
— Извини, сам вижу, что это не совсем то. Ну, а что, если где-то в Бобруйске сидит почтмейстер Шпикин?
Красный Алесь пожал плечами.
— Печать, — объяснил он.
— «Печать», — передразнил дед. — Печать можно снять горячей бритвой, а потом посадить на место.
Дочитал до конца.
— Из небогатых, — сказал дед.
— Я говорил вам это, дедушка.
— Вы и в дальнейшем намерены пользоваться услугами государственной почты для передачи друг другу свежих сравнений и искренних излияний чувств, похожих на эти?
— Мы иначе не можем говорить. Мы далеко друг от друга.
— Зачем ты предложил прочесть мне это?
— Я хотел еще раз показать вам, какой... какой он.
— Если ты хотел показать мне, как он умен, то ты не мог бы достигнуть своей цели лучшим образом. Я в восторге от его умственного уровня и... гм... осторожности.
Он протянул руку за цигаркой.
— Я на седьмом небе от его благородного восхищения родиной. Mais il faut aussi quelque inteligence1.
Дед, ни слова больше не говоря, пускал пахучий дым и писал цигаркою в воздухе какие-то дымные иероглифы, которые расплывались раньше, нежели кто-нибудь мог бы их прочесть. Он делал это долго, очень долго.
Мысли деда прочесть было труднее, чем эти серые живые знаки в воздухе. Кондратий появился в двери неожиданно.
— Что? — спросил Вежа, — никого больше не было?
— Я был ближе всех, — ответил Кондратий.
Алесь сообразил, что все это время Вежа держал ногу на звонке под столом.
— Слушай, молочный брат, — обратился Вежа, — я знаю, ты сам ощутил, что нечто случилось в доме. Возможно, хотел узнать, что привез Логвин.
— Очень надо, — буркнул Кондратий.
— Но ты все-таки не мальчик, чтобы идти на каждый звонок. Ты — брат и досмотрщик лесов. Твоя жена — вторая хозяйка в доме после Евфросиньи.
— Хватит уж, — огрызнулся Кондратий. — Никто не запретит моей жене помыть пол, если она захочет. Пани такая!
Дед осекся.
— Что надо пану брату Даниле?
— Тройку для паныча,— бросил дед. — Сейчас.
Кондратий ушел. Некоторое время царило молчание.
— Дедушка, — тихо произнес Алесь, — я вам этого никогда не забуду.
— Не стоит благодарности, — ответил дед. — Я эготист, ты ведь знаешь. Я хочу, чтобы у государственной почты было хоть на два письменных доказательства меньше. Мне не хотелось бы, чтобы тебя с твоим Кастусем за ерунду сослали куда-нибудь за Орскую линию. Как этого твоего хохла.
— Я понимаю...
Вежа вздохнул.
— Сегодня которое?
— Девятое.
— Одни сутки. Если поспешишь, можешь встретить.
— Тогда лучше верхом.
Дед помолчал.
— Так что хватай его на «яме» и тащи сюда. Передай: не приедет — тебе будет больно, а я за тебя обижусь. Интересно посмотреть, что это за птица, с которой делиться приходится.
***
С удил коня падало уже мыло, когда Алесь, миновав аллею, ведшую к белым строениям и слепящим маковкам Кутеинского монастыря, вырвался наконец на край высокого плато и увидел крутой спуск дороги, синюю ленту неширокого тут Днепра, а за ней городок, уютно примостившийся между Днепром и небольшой речушкой.
Конь, оседая на зад, спускался к наплывному мосту, который неуклюже лежал на воде.
Алесю не было времени рассматривать все. На станции ждал и вот-вот мог уехать Кастусь.
Конь загрохотал подковами по настилу. Воз с сеном попался как раз на середине — и вода залила бабки коню. Конь потянулся к воде. Алесь поднял удилами его голову.
Справа торчали из воды мощные, полуразрушенные арки каменного моста, когда-то, видимо, такого широкого, что три воза с сеном могли проехать рядом и еще осталось бы место двум всадникам.
Это были развалины «моста на крови», на котором когда-то решали свои богословские вопросы заднепровские монахи с их сторонниками и горожане из католиков, возглавляемые школярами из иезуитского коллегиума.
А поскольку на долгие диспуты ни у кого не хватало ни времени, ни ума, то убеждали друг друга в справедливости «своего» Христа способом, в котором было мало толерантности и еще меньше гуманизма. Не последними доводами в этом споре было заушение, разных степеней силы удары Библией или ковчежцем по голове, пинки.
К числу неопровержимых доказательств, которые свидетельствовали неправоту оппонента и с которыми уже не было возможности бороться, принадлежали удар безменом по голове и сбрасывание с высоты в воду. И так продолжалось двести лет, неизвестно в чью пользу.
Свои своих.
Поднявшись на другой берег, Алесь вновь погнал коня. Промелькнули с левой стороны замчище, Николаевская церковь и два костела. Поодаль легко возносились в небо две колокольни Покрово-Гуменной церкви.
По Замковой улице вырвался на Петербургскую, высекая подковами искры из каменных плит.
Около одноэтажного каменного здания ямской станции стояла запыленная — хоть ты пальцем на ней пиши — почтовая карета, и люди стояли на ступеньках, а кучер с почтальоном привязывали уже веревками сундуки и саквояжи.
Он осадил коня и спрыгнул с него, бросив поводья.
Какие-то не те люди. Старый чиновник с котомочкой... Женщина в чепце, видимо, его жена... Семинарист... Два шляхтича из средних.
— Скажите, дилижанс по смоленской линии отправился уже?
В тот же миг, когда спросил это у семинариста, с радостью увидел, что не опоздал.
Кастусь сидел у стены, на скамейке. Сидел, положив подбородок на изгиб руки, и смотрел своими синими глазами, как впрягают лошадей. Смотрел угрюмо и с очевидным унынием.
Это был тот и не тот Кастусь. Волосы по-прежнему падали назад, показывая высокий и чистый лоб, но были длиннее. Еле заметно пробивались усы, и у парня рот казался, от тусклой тени над ним, еще более властным.
Одет он был в сюртучок, в бежевые нанковые панталоны и запыленные полусапожки. На красивой мускулистой шее стягивал воротник белой сорочки широкий красный галстук.
Кастусь занимался тем, что водил ладонью по деревянным балясинам крыльца. Алесь знал зачем: ладонь руки, если вот так поводить минуту, становится приятно-шершавой, как аксамит, и словно чужой. Вот и действительно... прижал ладонь к щеке. Загорскому стало немного смешно.
Калиновский поднял голову и длинным недоуменным взором, словно не узнавая, обвел темного от загара юношу.
— А я вот дам, так ты и ногами накроешься, — напомнил Алесь. — Пяты задерешь.
Губы Кастуся содрогнулись. Что-то медленно подступало изнутри к его сознанию. Но только бросив глазом на кожаные штаны юноши, темные от конского пота с уголка вплоть до щиколоток, понял и поверил.
— Алеська...
— Кастусь!..
— Господа, — объявил водочным голосом станционный смотритель. — Проша садиться.
— Я... еду сейчас, — еще тише произнес Кастусь. — Вот и дилижанс.
— Пошли они со своим дилижансом! — выкрикнул Загорский.
Кастусь смущенно мялся. И тогда Алесь протянул ему руки.
— Кастусь!.. Вот так Кастусь.
— Алеська! Братец! Алеська!
Они бросились друг к другу в объятия.
***
Всадники неспешной трусцой выехали из дремотной сени вековой пущи и увидели под страшным крутым обрывом Днепр. Он спокойно и редко блестел, скакал мелкими волнами, как синее серебро.
Они ехали одни, далеко впереди всех остальных. Логвин с подставными был виден чуть не за версту.
...Ночь спали в наемном возке, а возле Дощицы встретили третью подставу и опять пересели в седла, хоть из Кастуся был и не совсем хороший ездок.
Кастусь ехал на снежном Урге, тот был поспокойнее. Алесь на Тромбе, который никого не хотел знать, кроме хозяина.
— Дивной какой красоты кони, — удивлялся Калиновский.
Алесь улыбнулся.
— Знаешь, мне однажды, еще ребенком, приснился удивительный сон. Понимаешь, была ночь, и туман, и длинные конские шеи над белым озером. И кони. Белые, дивной красоты. Я лежал возле погасшего костра, а кони склоняли головы и дышали тепло. А между коней стоял мокрый жеребенок. Снежный весь, а хвост смешной, толстый... И туман сбегает, а повсюду белые кони.
— Ты, Алесь, порой стихов не пишешь?
— Пробую, — краснея, ответил Алесь.
И тут услышал что-то такое, чего никак уж не ожидал от Кастуся.