жды совершил подвиг: не остался. И таким образом догнал брата.
Они стояли рядом. Здоровенные, с фольварковыми ожиревшими мордами. Полуидиоты.
За ними выскользнул Воронов, маленький, бесцветный, как белая мышь, сын крупного акцизного чиновника. Предмет вечного презрения Сашки Волгина.
— Черт тебя знает, кто ты такой, — говорил тот. — Чухна не чухна. Русский, говоришь? Г... ты, а не русский. Подголосок вечный на чужих посылках. Завтра любимое отечество, скажем, кто-то распинать будет, так тебя за гвоздями пошлют. И побежишь как миленький.
Увидев этих троих, Алесь понял: прорваться не удастся. И сразу — от злости на то, что его так ловко провели, и от недоумения — страх куда-то исчез, а в сердце родился гнев. Они не имели права нападать на одного. Ну что ж, тогда надо драться. Прошло, видимо, минут десять большой рекреации. Надо еще хотя бы столько же занять разговором обо всем том, сто стоит между ними, а потом еще десять минут продержаться. Одному против семерых. Не упасть, не дать им делать с собою все, что они пожелают.
— Пожалуйста, — бросил он, став спиною к теплой печке и чувствуя затылком медную вьюшку. — Что вы имеете мне сказать, граф Лизогуб?
— Я хочу спросить, по какому такому праву вы вчера порочили Польшу, князь Загорский? Вы ведь знаете, что это весьма благородно — ругать то, что в настоящее время ругает правительство.
Наглое вранье возмутило Алеся. Но он сдержался.
— Я не порочил Польшу, — возможно, слишком высокомерно, чтобы не подумали, что испугался, ответил он. — Вам следовало бы ближе придерживаться истины.
Алесь лишь теперь вспомнил, что с собрания у Киркора Лизогуб и Ходька пошли вместе. Не может быть, конечно, и речи, чтобы взрослый человек натравил юношу на юношу. Видимо, просто выказал раздражение, возмутился «мужицким сепаратизмом предателя». Этого и хватило. Нашел себе добровольного цепного пса. А может, и не в «мужицком сепаратизме» корень всего, а в его неосторожных словах о крепостничестве. Определенно так.
— Я не виляю перед вами хвостом, — продолжил Алесь. — Но я далек от мысли огулом порочить или огулом восхвалять какой- то народ. Я, если вы хотите объяснений, скажу, что я люблю и уважаю Польшу, сочувствую ее несчастьям и глубоко почитаю поляков...
— Завертелся, как вьюн на сковородке, — бросил Дембовецкий.
— ...Кроме, конечно, таких поляков, как наш Дембовецкий. Что поделаешь, бывают грустные исключения, — продолжал Алесь.
Корвид подвинулся ближе.
— Да, — как бы вспомнил Алесь, — я не понимаю, какое отношение к Польше имеет немец Фан дер Флит, русский Воронов, литовец Корвид, белорусы Цялковские и вы, граф Лизогуб? Мне кажется, это дело пана Циприана Дембовецкого. Я готов поразговаривать с ним на эту тему. С ним одним.
— Я поляк, — вскрикнул Лизогуб.
— За сколько? — спросил Алесь. — И с какой поры?
— С той поры, когда мои родители поняли, что от дворянина, называющего себя белорусом, воняет конюшней и дерьмом.
— Не предательством, по крайней мере, — парировал Алесь. — Не собачьим хвостом.
— Навозом, — нервничал Лизогуб. — И вы, кня-азь, еще осмеливаетесь ругать порядок, заведенный славными дедами? Кричать что-то о «крепостничестве».
Алесь засмеялся.
— Вот оно что, — произнес он. — Я так и думал, что не в нации тут дело, что я ударил вас не по национальному достоинству, а по карману.
Теперь ему все было ясно. И он, с непередаваемым презрением, бросил:
— Крепостник.
— Слышите? — спросил Лизогуб.
— Слышим, угрюмо ответил Гальяш Цялковский. — Я думал — ты лгал.
— Я тоже думал о преувеличении, — признался Фан дер Флит. — Простите, граф.
— Ясно, — мрачно процедил Корвид.
Воцарилось молчание. Потом Лизогуб прошипел, весь дрожа от ярости:
— И ты еще хочешь, чтобы я назвал себя твоим скотским именем, хам с титулом?
— Нет. Для тебя это слишком большая честь.
— Вялые телятки, холуйская кровь, людишки, которыми вечно помыкают, — шипел Лизогуб.
— Я это знал, — спокойно, хотя в сердце накипал гнев, говорил Алесь. — Я знаю, что мы всю жизнь пропадаем из-за собственной доброты. Терпим тех, кто едет на нашей спине. Терпим таких, как ты... Ничего... Недолго...
— Кто вас принимает всерьез? — склонял голову Лизогуб. — Кто вас уважает, безразличные к себе люди? Правильно сказал Ходька: мы вас терпим как форпост против варваров. Все вам делают одолжение, опекая да присоединяя. Просто жаль, что пропадете. И напрасно, потому что только лишние заботы с вами. Руководи, по-отечески опекай, корми...
— Сволочь! — Губы Алеся побелели. — Грабили, жрали, да еще...
— Что у вас грабить? — насмехался Лизогуб. — Какое государство пострадает, не получив трех мешков картошки с этой земли.
Лицо Алеся было страшным. Приступ ужасного дедовского бешенства подступал откуда-то изнутри.
— Брось, — испугался Фан дер Флит. — Они опасны.
Но Игнатий не обращал внимания.
— Одолжение! Одолжение вам все делают. Что бы вы были без нас?
Ощущая, что теперь он не сдержится от гнева, Алесь размахнулся и, вложив всю свою силу, хлестнул по этой щеке, левой рукой ударив под челюсть, снизу.
Лизогуб визгнул, отлетая.
Глаза, губы, весь вид Алеся были такими страшными, что компания медлила броситься на него. Лишь один Корвид мелькнул где-то в стороне, нанося, видимо, один из своих страшных, незаметных ударов.
Бил в голову.
Но у Загорского реакция против шпаги, против кулака была мгновенной. И он недаром стал головою к вьюшке.
Алесь дернул головою — и кулак Альгерда с маху налетел на медный острый зацеп вьюшки.
Корвид отскочил, согнувшись. Он сипел от боли. С ладони струйкой лилась на пол кровь.
Откинув ногою Язэпа Цялковского, Алесь стал в угол и подготовился. Налетел Фан дер Флит — по морде, по морде сушеной треске. Ногою в пах Гальяшу Цялковскому... Приближается Лизогуб... Опять в челюсть.
Вce-таки его вырвали из угла, окружили. Кто-то — может быть, Фан дер Флит — ударил сзади по голове. Лизогуб двинул в грудь...
И внезапно все утихло. Дверь уборной отворилась, и оттуда вышел учитель гимнастики, отставной офицер из молодых, подтянутый и широкогрудый человек со странной фамилией Крест. Креста большинство гимназистов любило, так как он не задавался, не строил из себя учителя, а поскольку спорт едва-едва начинал входить в моду и никто не считал его серьезной дисциплиной, а преподавателя — полноценным, Крест держался в гимназии просто и ровно, скорее как не с учениками, а как с младшими друзьями. Это проявлялось во многом. Между прочим, и в том, что он никогда не пользовался уборной для учителей.
Все отскочили. Крест стоял, вытирая влажные руки платочком, и белозубая улыбка лежала на его розовом лице.
— Курите в уборной, верзилы? — обратился он к Цялковским. — Все курят, халдеи вы... Будете иметь куриные груди... Вот что.
Все нападавшие опустили головы. Лишь Алесь смотрел прямо в глаза Кресту. Видел, как плавала на важном лице учителя добродушная улыбка.
— Извините, джентльмены, — произнес Крест, — я случайно слышал все. Я не хотел бы мешать вам. Иначе мне пришлось бы просидеть в уборной до конца рекреации. Не обращайте внимания.
Пошел прочь. Потом благосклонно остановился возле Лизогуба. Доброжелательно посоветовал:
— Разве так бьют? Если бьешь — бей в живот.
Крест завернул за угол, и вокруг Алеся вновь забурлило. Он разбрасывал цеплявшихся за него, как мог, получая за каждый удар — четыре. В груди свистело. И вдруг мелькнул перед глазами Лизогуб, а потом в глазах вспыхнула острая тьма...
Игнатий воспользовался советом.
Держась за солнечное сплетение, Алесь качался на ногах и не мог дыхнуть. Все вокруг то темнело, то светлело.
Лизогуб стоял перед ним и цедил сквозь зубы слова, которые тоже то исчезали, то долетали откуда-то издалека, то вдруг жужжали словно в самом ухе:
— Слушай, ты, дерьмо... Ты, мужицкая кукушка... Ты, грязная белорусская скотина... Мы тебя для твоей же пользы немного потопчем ногами, поучим... А перед этим ты запомни мои слова... Брось... Лижи руку того пана, который будет лучшим.
Загорского наконец отпустило. Еще мгновение — и он задохнулся бы. Невероятно сладкий воздух ворвался в грудь. Начало светлеть перед глазами.
— Иуда! — с всхлипами хватал воздух Алесь. — Мразь!
В глазах стало совсем светло. И тут Алесь увидел за спиною у Лизогуба, в двери уборной, светлоглазого Сашку Волгина. Волгин стоял, поправляя ремень, и смотрел на то, что происходило, с недоразумением.
— Ты слушай, — гавкал Лизогуб. — Запоминай. Ты запомнишь так как потом мы тебя... для памяти...
— Зап-омню, — впервые выдохнул Алесь. — За-помню.
— Запомнишь... Не вякай об этом своем «крепостничестве». Не вякай об этой своей «Беларуси»... Знай, кто тебя терпит... Знай кому ты раб... Великой Польше, а не Москве...
Ярость вспыхнула вдруг таким пламенем, что у Алеся побелели глаза. Она пришла словно бы с воздухом, который вдохнул он и которым ошибочно дышала эта дрянь.
— Сашка, — выдавил он, — что ж ты смотришь? Бей мерзавцев!
Но он не успел еще крикнуть до конца. Сашка неожиданно поднял ногу и сильно, как страус, пнул подошвой в поясницу Лизогубу. Будто сломавшись, Игнатий подался животом вперед, и тут Алесь, окончательно оправившись, ударил Лизогуба под нижнюю челюсть.
В ладони Гальяша Цялковского блеснуло большое медное кольцо: оболтус натягивал на руку каучуковый тяж накладки. Не давая ему опомниться, Алесь дал Гальяшу правой в висок, и тот покатился по полу.
И тогда остальные с гиканьем двинулись на них. Молотили, хрипели, стремились дорваться поближе.
Было совсем худо. Хотя Алесь и Волгин стояли спиной к стене. Алесь увидел, как Корвид дубасит Сашку. Увидел, что глаза у всех бешеные и что в горячке могут кого-то и убить.
И тогда он схватил плевательницу и — с маху — запустил ею в окно. Стекло со звоном посыпалось на двор. Сашка подскочил ближе к окну и — в два пальца — свистнул разбойническим, четверным свистом.