— Спасибо вам, Михалина Ярославна, — тихо произнес Алесь. — Не бойтесь. Я просто воспользовался последней возможностью остаться вдвоем. И потом, я ведь должен был угадать. Просто чтобы вы знали, что я ничего не боюсь и ни о чем не жалею.
— За что спасибо? — тихо спросила она.
— За честность. За то, что никого не пустили в нашу детскую тайну.
Увидел растерянные глаза и сбросил с головы вуаль. Все, наверно, смотрели с недоумением на две фигуры, которые так и не шевельнулись под флером. Ну и пусть.
Вуаль сползла на пол. Алесь подошел к Анеле Мнишек и склонил голову. И, словно в ответ, с достоинством и уважением склонил возле стенки голову старый Вежа.
...Весь остаток вечера они танцевали отдельно.
Сначала Майку душил гнев и глубокая обида.
Но потом она вспомнила, что сама добилась этого, вспомнила тот страх, который ощущала, когда Загорский был рядом, вспомнила, с какой радостью, как избавление от смерти, ощутила она приглашение Якубовича. И тогда она повеселела.
Вечер был коротким. Она сто раз до этого видела его во сне. Снились этот бал, и музыка, и зарницы за окнами, и нестерпимое счастье от танцев и собственной молодости.
Всему этому невозможно было ставить черту. А Загорский был такой чертой. Пусть привлекательной, но и страшной в своей безоговорочности.
Она танцевала, и ей хотелось танцевать, как порой хочется спать во сне. И потому, когда танцы закончились, когда пригласили на ужин, слезы появились на глазах Майки. Так не хотелось этого ненужного ужина, так не хотелось терять времени.
За ужином опьянение прошло. Она заметила, что Алесь так и не пришел, не сел за столы.
К концу ужина исчезла из-за стола Яденька. А потом незаметно, словно их и совсем не было, сумели сбежать Мстислав и Франс.
Мишка Якубович сидел напротив, шутил, скалил белые зубы. Черные глаза нагло и дерзко смеялись. И вдруг Майка ощутила, как рождается где-то в душе тревога. Она не знала, откуда она, тревога. Казалось только, что теряешь что-то важное. Наконец она не выдержала и, под умоляющим взглядом глаз молодого Ильи Ходанского, встала с места и оставила застолье.
Вышла на террасу — никого. Заволоченный тучами, словно в мешке, глухо стоял загорщинский парк. Зарницы стали ярче. Они полыхали и полыхали. Это, наверно, от них становилась нестерпимой тревога.
Майка обходила дворец. Издалека хрустел под ногами гравий.
От площадки с качелями долетел голос Яденьки:
— Алеська! Где это ты исчез? Иди к нам. Мы качаемся.
— Ну и хорошо, — отозвался Алесь. — Чего это вы, как маленькие, с бала да на качели? Платье помнешь.
— Алесик, миленький, смотри, какая ночь! Какие зарницы! Только и качаться.
Заскрипели в тишине канаты: видимо, Алесь сильно налег ногами на доску качелей.
Майка подошла совсем близко. В этот момент вспыхнула зарница, и девушка увидела Алеся, возносившегося головою прямо во вспышку.
Он, казалось, был выше деревьев, выше столбов качелей, выше всего на земле.
Опять вспышка. И опять он высоко. Он один, так как Франс за его спиной: видимо, вставал на нижней точке полета, толкая лодочку.
— Алесь! Алесь! Ну, ты прямо как архангел! И голова в тучах! — кричал голос Ядвиньки.
— Архангел с рожками и хвостиком, — смешливо бросил Мстислав.
Майка оперлась ладонью на ствол липы. Сердце у нее падало от предчувствия непоправимости того, что сегодня случилось. Музыка, и счастье от танцев, и ветер счастья, пахнущий духами, — какая все это была чепуха!
Ну и пусть черта, пусть что-то нестерпимо страшное и угрожающее. Глупость — ощущать приход Якубовича как избавление. И чего могут стоить пошловатые слова Мишки перед этим мальчуганом, стоявшим среди зарниц?
Ее влекло к этому нестерпимому страху. С этим ничего нельзя было поделать.
Зарница рассекла тьму, и в полыхающем ярком свете Майка увидела, как откуда-то, из зарева, падал прямо на нее человек с распростертыми глазами, угрожающе темными глазницами и волосами, стоявшими дыбом над головой.
— Смотрите, — скрипение вплелось в слова Франса: юноша, видимо, налег на тормоз, — Майка здесь. Майка пришла.
— Сидишь ты тут, Ядвинька, как цвет в крапиве, — отметила Майка.
— Это кто крапива? Мы? — с угрозой спросил Франс.
Майка понимала, что им с Мстиславом плохо. С неосмысленной враждебностью и за себя, и за Маевского она ощущала, что Яденька дорого дала бы, чтобы быть на качелях вдвоем с Алесем, что ее влечет к нему. А брату плохо. И Мстиславу с его солнечными глазами — плохо. Ей казалось, что она страдает главным образом за них.
И еще она знала, что Мстислав простит Алеся за неумышленную обиду. Просто потому, что любит его нерушимой братней любовью, потому, что им, пострижным братьям, никогда нельзя ругаться. А Франс не простит никогда. И эта настороженность может повредить ей как ничто.
— Слезай, Франс, — попросила она. — Уступи мне, пожалуйста.
— А я куда?
— Перейди к... Мстиславу.
Красный сполох прокатился над площадкой, и она увидела, что Алесь смотрит на нее.
— Я слезу, — бросил он. — Качать будет Франс.
От прыжка под его ногами скрипнул гравий.
— Решили убежать? — почти шепотом спросила она. — Достойный поступок. Испугались моих острот?
— Нет, Михалина... — тоже шепотом ответил он. — Просто...
И, подсадив ее, пошел прочь.
...Через час она стояла в том же темном углу террасы и смотрела в парк. Дождь слегка сбрызнул траву и цветы, краем захватив Загорщину. Сполохи пылали сейчас где-то далеко-далеко.
Пани Антонида заметила Майку возле перил и подошла к ней.
— Ну что? Что с тобой, девочка?
У Майки перехватило дыхание от неожиданной нежности этой женщины.
— Не знаю... Но мне что-то так тяжело! Я так несчастна!
— Я понимаю... Понимаю... — И нежно-тонкая рука ее легла на руку Майки.
— Этого не надо делать, девочка. В этом нет правды... И ты ничего, ничего не поделаешь... Как я... Как другие...
— Почему не поделаю? — с ноткой протеста спросила она.
— Так... Такой уж закон, — и, улыбнувшись виноватой улыбкой, пошла.
...Майка шла через зал и комнаты, сама не зная, куда она идет. У самого выхода в зимнюю лоджию навстречу ей попались отец и пан Юрий. Пан Юрий лишь улыбнулся ей.
— Молитва девы, — весело бросил он. — Выше голову, панна Михалина.
Отец отстал от нее и, дождавшись, пока пан Юрий отдалится, тихо обратился к дочери:
— Мы с ним немного выпили в буфетной... Ему неприятно... Хотя он и не скажет.
— Ах, отец, что до этого мне?! — неожиданно страстно промолвила она.
— Не мучай хлопца, — жестоко потребовал пан Ярош. — Не играй людьми в этом доме. Держи себя, как надлежит девушке. Не нравится, то и молчи. Словно обрадовалась, что можешь все делать... А душа человека не в человеческой, она — в Божьей руке.
Впервые в жизни она видела гнев отца.
— Больше ты сюда — ни ногой. Хватит мне стыда. И если еще увижу эти твои гули — поедешь на Пинщину, в Боево, материнским приданым управлять. Под присмотром Тэкли.
Крутнулся. Пошел догонять пана Юрия.
Михалина вышла в лоджию. Небо очистилось, и за непомерно высокими окнами мерцали бесчисленные звезды.
— Ах, да что они все привязались? — вырвалось из груди. Вырвалось вместе с плачем. И она, опершись на подоконник, плакала и плакала, словно хотела все выплакать из себя.
Что они знали?! Что они знали о ней, и о медальоне, и о парне, возносившемся головою в зарницы? Что они знали о том чувстве позорной предопределенности, которое весь вечер владело ею?
Словно и сражаться нельзя. Словно все давно решено за нее на небе, а она просто беспомощный котенок, с которым судьба делает все, что захочет.
Никто не думает, что она человек. Ни Бог, ни взрослые, ни Алесь, ни... она сама. Но никогда не скажет этого. Никогда.
Она знала, что она и в дальнейшем будет едкой и недоброй. Просто потому, что нельзя, чтобы предопределение ломало тебе руки. Но, пусть ее извинят все, она не хотела терять юношу, летевшего меж зарниц.
Что поделаешь?! Что поделаешь?! Что поделаешь?!
Почти потеряла его. И за волной презрения пойдет волна покорности и, возможно, унижения. И так будет всегда. Бейся в когтях судьбы, как пойманная птица.
Я не хочу! Не хочу! Боже, как я хочу этого!
Вместе со слезами исчезло что-то. На место решительности приходила безнадежная покорность. Звезды за окном радужно расплывались в ее глазах. Среди них, где-то у Волчьего Глаза, были их звезды. Где они были сейчас, звезда Майка и звезда Алесь?
И внезапно сожаление и неутолимая, острая, никогда в жизни еще не ощущаемая нежность овладели ей.
Она уже ничего не боялась, ни о чем не думала, ничего не собиралась утверждать. Она просто прошла по лоджии и спустилась по лестнице в парк.
Звезды сияли над головою. Она шла и шла по аллеям, словно во сне, не в силах дать себе ответ на вопрос, куда и зачем она идет.
Звезды были над головою. Внезапно словно кто-то сыпанул их в траву. Слабые, зеленоватые, они мерцали в ней, почти под ногами.
Это были светлячки.
Целиком неосмысленно она брала холодные огоньки в руку. Наконец рука засияла, словно в ней рделся зеленый шар.
Выдернув из головной сеточки несколько серебряных нитей, она ловко плела их пальцами. Главная нить, несколько нетугих петель на ней.
Она делала это, не зная, что сотни поколений женщин делали это до нее. Делала, словно во сне.
Потом она подняла над головою диадему и повязала ее вокруг головы. Во мраке над ее челом вспыхнул нимб из зеленоватых холодных звезд. Она поднесла к ним руку и увидела на ней зеленый отсвет.
...Аллея за аллеей. Майку почему-то влекло к пруду, где стояла «хрупкая» верба. Но она не успела дойти до нее. Когда до пруда осталось уже совсем немного и оттуда дохнуло влажным дуновением, она увидела тень, двигавшуюся ей навстречу.
— Ты? — спросила тень.
— Я.