Раубич умолк, словно не решаясь коснуться карандашом пергамента. Приднепровье лежало во всю длину стола и молчало. Дым от трубок вился над ним.
— Основой для моего плана было ваше происхождение, господа, — продолжал Раубич. — Те места, в которых вы начали собирать свои группы. Свои будущие загоны. Знаете местности и людей — вот ваше неоценимое преимущество. Поэтому я и склонился к диспозиции, которую предлагаю вашему вниманию. Отклонения от принципа происхождения — небольшие, и те люди будут руководить внутренними отрядами, наводить порядок, приходить на помощь тем, кому будет трудно. Держать осевую линию Днепра от Доева до Дубровны, сто семьдесят — сто восемьдесят верст по птичьему полету. Если же считать все излучины Днепра, то вдвое больше. Следить пристально, чтобы не пролетел песчаник-кулик. Держать сильно, как держат собственного ребенка.
Паны слушали внимательно и угрюмо.
— Так вот, — пояснял Раубич. — Суходол — это форпост. Это узел. Отсюда начинается осевая линия Суходол — Загорщина — Вежа — Дощица. Ее надо держать, если прорвутся с запада или востока. Оставлять за собою — любой ценой. Если она падет — это клин, это меч в тело восстания. А Суходол — рукоять этого меча. И потому я оставляю его за собой. Второе, что нам надо сразу сделать, — это отбиться от возможных сикурсов, от подкреплений, которые обязательно пойдут на помощь правительственным войскам... в тот мешок, который я, с вашей помощью, планирую создать им.
— Как? — спросил Мнишек.
— Смотрите. Пан Бискупович из окрестностей Еленца. Южный край моего участка доходит до вас. Я держу эту линию, и часть осевой линии Днепра, и участок по Друти. Вы видите?
— Вижу, — сказал Бискупович.
— Пан Вирский из Долголесья. Вы держите Днепр на двадцать верст на северо-запад, где мост по тракту Гомель — Глинная Слобода (очень важно), и на юго-восток, приблизительно до Холмечи и Стародубки.
— Помню, — подтвердил Вирский.
— Пан Якуб Ваневич.
— Слушаю вас. — Грузный здоровый Ваневич положил руку на угол между Днепром и Сожем.
— У вас второй по важности узел. Треть всего дела зависит от вас. Овладеть своим углом, держать его железной рукой — на что получите едва ли не наибольшую помощь людьми и оружием — и не допускать сикурсов с юга.
Раубич вел линию вдоль реки.
— Прошу панов учесть: вы все сидите на левом, преимущественно низком берегу Днепра. Поэтому всем нам придется заранее овладеть всеми ключевыми высотами этого берега. Я должен позаботиться об укреплениях Долгой Кручи, Городища, Чирвоной Горы, Споровских высот, Луцких горбов и так далее. Вы, Бискупович, овладеете Выбовскими и Смыцкими. От Речицы до Лоева особенно трудно, потому как там пятидесятисаженный обрыв гряды подходит с вражеской стороны почти к реке, а у нас местность низкая и заболоченная. Дополнительная трудность для вас, Ваневич, но вы бывший офицер, да еще из способных. На первый раз вам помогут заболоченная местность и дебри. Поскольку начнем весной, а разлив там порой достигает шести верст вширь — это даст вам необходимое спокойствие на то время, пока мы будем наводить порядок. Позаботьтесь лишь о том, чтобы свести под свою руку, на все высоты, которые в то время будут островами, все возможные плавающие средства. Чтобы вы имели полную свободу для маневрирования, а враг ее не имел... Я понимаю: не все на войне выходит так, как на бумаге. Но ведь, как в любом случае, должен быть план и наше великое стремление сделать все, что от нас зависит и что в наших силах, чтобы приблизить его к действительности.
— Понимаю, — произнес Ваневич.
— Ваш левый фланг, Ваневич, смыкается с правым флангом соседа у самого Гомеля. Там как раз край шестидесятисаженного плато подходит к самой реке. Там перекресток дорог, который надо держать даже ценой жизни... Пан Яновский из-под Радуги.
Яновский, который нервно и горячо обводил всех густо-синими глазами, едва не вскочил с места, услышав свою фамилию. Он был самый молодой из всех. Ему было двадцать лет.
— Знаю, — заспешил он. — Это легче. Высокий край плато. И труднее. Перекресток дорог на Студеную Гуту — Яриловичи — Чернигов, на Улуковье — Корму над Харапутью, на Узу — Кора- блище и на Борщовку — Речицу — Пересвятое.
— На последней дороге вам поможет Вирский. На Студеногутской — Ваневич, на Кораблищевской дороге — только минимум предосторожности. Она будет лежать целиком в нашей зоне... Но вам и без этого будет трудно.
— Знаю, — согласился Яновский. — Умрем, а не отступим.
И густо залился румянцем. Пожалел, что бросил последние слова.
— Пан Витахмович из-под Кормы и Старограда.
— Я слушаю вас, — отозвался жилистый Витахмович.
— Вы держите участок Чечерск — Корма — Гайшин — Пропойск. Он удобен высотами, но неудобен лесами.
— Выжжем, — спокойно предложил Витахмович. — Предыдущим летом, в засуху, пустим пал.
Паны смотрели на карту и начинали понимать рассуждения Раубича.
Раубич называл и называл участки и фамилии, и наконец петля замкнулась. Очерченный красным карандашом, пошире сверху и поуже снизу, лежал на карте кусок земли: неровный кремневый нож, направленный острием на юг.
— Пан Юльян Раткевич.
— Понимаю. Пропойск — Кричев и — от Сожа на Вихру-реку.
— Только до впадения в Сож Черной Натопы.
— Жаль. Интереснее мстиславльский участок.
— Правда. Но и тут работы хватит. Дорога на Рославль. А значит, дорога на Брянск, на Смоленск. Его кто стеречь должен?
— Я знаю. Но Мстиславль интереснее.
— Там сядет Выбицкий. Он тоже сделает что может. И даже больше.
Раубич помрачнел.
— Если до сих пор сами реки были для нас защитою, то теперь я своею властью отдаю в руки друга Выбицкого самый опасный и самый трудный участок. От Мстиславля до Гор. Тут нет водных рубежей. Только Вихра, воробью по колено. И там, на этом берегу, надо делать в дебрях засеки, валить деревья словно валами, верхушками в сторону возможного нападения. Валите часто, путайте, оставляйте лишь тайные лазы для своих. Нам очень важен этот рубеж. Это вторая осевая линия: Мстиславль — Могилев. Прости, Выбицкий. Я бы не назначил тебя, если бы не любил и не доверял. В помощь тебе — отсутствующий Борисевич-Кольчуга.
— Ясно, — сказал Выбицкий. — Спасибо.
— Горецкий рубеж, по рекам Городне и Мерее, будет держать отсутствующий здесь по болезни пан Ивицкий-Лавр. У него те же трудности, как у пана Адама, но все-таки легче. Так как за спиною кулак студентов академии, самая прогрессивная и сплоченная часть молодежи, которая любит Реку и так ненавидит ее врагов, что пойдет по первому зову. Участок Рососна — Бель — Дубровна — Орша и далее по реке Одров до Коханова берет под свою руку Рутька-Бояринский, доверенным лицом которого на совете является пан Сипайла.
Богатырь с грубоватым отчаянным лицом обвел всех немного одержимыми глазами.
— Я... конечно... Ну да... Думаю, потомков панцирных бояр подниму... И, конечно, пастухов конных из известковых пустошей... Этих в летучие отряды да разъезды... Чтобы следили да щипали понемногу... Почему не поднять?
Раубич улыбнулся. Сипайла сказал «почему не поднять», как другой сказал бы «почему не выпить».
— Рубеж Коханово — Толочин — Островной Друцк, бывший стольный княжеский град, — Белыничи — Городище держит пан Эсьмон из-под Белыничей. Осевая линия Мстиславль — Могилев, на другом конце которой сидит Выбицкий, доходит до вас. Держите ее. Зубами и жизнью.
Эсьмон, суховатый и стройный, хорошо-таки уже седой, сказал спокойно и с каким-то удивительным, не неприятным, акцентом:
— Зачем же зубами. Пока что есть корды и двустволки. И жизнью тоже не надо.
— Учтите, Толочин — это тоже опасно. Там вам будет помогать Матей Волкович из Волковичей.
Красный, словно обветренный, Волкович склонил голову.
— Сделаем, — хрипло произнес он. — Там с севера, с большого тракта, надо защищаться. Ничего, нехилые все-таки.
— Рек нет, — уточнил спокойно Эсьмон.
— Кто-то ему виноват, кроме Пана Бога, что рек нет, — ответил Волкович. — Ну, исправим немного Бога, беда невелика.
«Эти будут друг друга уравновешивать, — думал Раубич. — Хорошо, что я их так и не разделил. Вместе будут и рассудительность, и страсть».
— И, наконец, Городище — Чечевичи с чрезвычайно важной переправой — Чигирянка. Этот рубеж держит пан Брониборский. Его левый фланг смыкается с моим правым.
— А север Приднепровья? — спросил Волкович. — Мои родственники? Братья?
— К сожалению, не южнее и не севернее, — пояснил Раубич. — Но если наберется достаточно людей на Витебщину, то попробуем отодвинуть северную границу.
— На какую линию? — спросил Эсьмон.
— Осиновские леса, — ответил Раубич. — Там войско не пройдет, такие дебри, — Девинские озера — Высочаны — Лучеса — Витебск — Оболь — Полоцк — Ушачи — Лепельская и Лукомльская озерная система. На большее вряд ли хватит силы, если только братья не поднимутся стихийно... Я думаю, этот край, забытый начальствами и властью, можно контролировать при помощи небольших летучих отрядов.
Все молча смотрели на изъезженный, на сто раз виденный, но теперь такой необыкновенный кусок земли. В синих лентах рек, в зеленых пятнах пущ, в точках деревень и городов.
Кремневый нож, направленный острием на юг. Родной край.
— Видите, что получается, — тихо произнес Раубич. — Остров. С сотнями рек и озер, с тысячами деревень, с десятками городов. Тут, где Дубровна, Орша, Толочин, Шклов, Горки, Дрибин, Мстиславль, Чаусы и Быхов. Где Кричев, и Пропойск, и Суходол, и Корма, и Чечерск, и Гомель, и Лоев. Наилучший на земле край. Не потому, что действительно наилучший, а потому, что наш. Тут нас пеленали повивальные бабки, тут мы пили воду и любили женщин, тут терпели и ненавидели. Тут мы когда-нибудь и умрем. И, что бы с нами ни делали, никто не отнимет у нас могилы в этой земле, если мы погибнем на ней. И никто не отнимет у нас колыбели из родной липы. Даже если загонит на другой край радуги. И никто не отн