Сухостойное дерево раскололось от верхушки и почти до корня, расщепилось немного и осталось стоять. А пламя залило дерево, словно лавою, и по расщелине полился вверх поток огня. Красный, плоский, спрятанный в черной расщелине, он походил на водопад, который бежит с подножья на вершину скалы...
Ревело и тянуло к тучам. Плыла в небо раскаленная огненная река.
Книга вторая
СЕКИРА ПРИ ДРЕВЕ
Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.
Евангелие от Луки 3:9
I
Пришло Рождество. Сочельник. Накануне подвалило мокрого снежка, но за ночь подморозило, а утром нападал другой снег: глубокий, пушистый и сухой. С окон загорщинского дома падали на сугробы оранжевые пятна света. Укутанные ели стояли все теплые и густо, почти без просветов, засыпанные мягким белым снегом: смахивали на ночных сторожей.
Напротив крыльца стоял вылепленный Мстиславом снежный болван. Он был выше человека, и у него была самая смешная из всех болванов на земле спесивая морда.
Мстислав вылепил было болвану и грудь, но пришел герр Фельдбаух, непохвально посмотрел на эту вольность, покачал головой и собственноручно отредактировал болвана.
Снег. Ели. Снежный болван. Огоньки в окнах. Это напоминало бы рождественскую картинку, если бы не существовало в натуре.
Болван смотрел на дом высокомерно и горделиво. Он знал, что он наилучший из всех возможных болванов на земле. И он, конечно, ни о чем не думал. Он был весьма глупый, всего-то однодневный болван.
Не знал болван, что со временем ледяное небо станет синим и по нему поплывут другие болваны, вылепленные неизвестно кем. Они будут такие ослепительно-белые, даже горячие. И ему вдруг нестерпимо, впервые за всю долгую снеговую жизнь, захочется не стоять на месте, а подняться к ним и быть таким же горячим и белым. И плавать и громоздиться вместе с ними.
Он сделает это. Но ничего не изменится, и люди, поднимая головы от серпа, будут говорить:
— Болваны какие сегодня. Лишь бы только не пошел дождь.
Его повлечет к братьям в небе, и он почувствует боль и слабость. А потом от него останется только кучка грязного снега, прутик и два уголька, былые глаза, которые, наверно, проследят еще его полет вверх.
Алесь стоял возле болвана без шубы и шапки и смотрел на него. Болван поглядывал на Алеся с оттенком презрения, и Алесь засмеялся — такое это было счастье: снега, оранжевые окна и болван. И, конечно, огоньки елки в окне зала. И то, что Майка здесь.
Он стоял так долго и уже немного замерз, когда услышал скрипение снега.
— Имя? — спросил голос.
— Алесь.
— Я шучу, — подходя, сказала Майка. — Ворожить рано. — Она ничего даже не накинула. Так и была в туфельках, с обнаженными руками и шеей.
— Глупышка, — ойкнул он. — Простудишься.
— Ничего не сделается, — засмеялась она.
Не зная, что делать, он обнял ее и попробовал прикрыть ее обнаженные руки своими.
— В дом, — скомандовал он. — Скорее в дом.
— Погоди, — бросила она. — Погоди. Тут хорошо.
Ближе прижалась к нему.
— Взбалмошная девчонка, — не унимался он.
Держал ее ладонями за плечи. А она согнула руки, и сейчас они были между нею и ним.
— В дом.
— Нет, — улыбнулась она. — Ему ведь не холодно.
— Он — снежный болван. Весною он пойдет к небесным болванам. А зимой вновь выпадет снегом, и из него вновь скачают болвана. Так он и будет век ходить в болванах... А ты человек. Мой человек.
Майка вздохнула и склонила голову ему на плечо. Алесь смотрел на ее лицо, бледное в синем свете звезд, и ему ничего не хотелось видеть, кроме него, холодного от мороза, но теплого такой глубокой внутренней теплотой.
Он ощутил это, приникнув губами к ее губам. Это был такой мучительный, такой длинный поцелуй, что ему показалось: сами снега и все вокруг затаило до боли дыхание.
Не видел он ни дома, ни того, что дверь на террасу отворилась и кто-то подошел к перилам, постоял так минуту, а потом торопливо вернулся в дом. Ему не было до этого дела.
Когда он на миг отрывал губы от ее губ, он видел только одно: резкую искру низко над землей, почти сразу за ее плечом.
Сиял над горизонтом ледяной, яростно-голубой Сириус.
...Когда они зашли в прихожую, юноши и девушки уже надевали шубы, шапки и копры, а те из парней, которые должны были ехать за кучеров, — высокие белые валенки или унты из волчьей шкуры.
— Майка, — ойкнула Анеля Мнишек, — замерзнешь!
Анеля была из тех некрасивых, но необычайно милых девушек, которые как будто и созданы для того, чтобы быть подвижницами при мужчинах — фанатиках своего дела. Тонехонькая, вся какая-то нежная и слабая. Рот виновато улыбается. Добрые голубые глаза тоже словно виноваты.
Майка подошла к ней и обняла холодными руками.
— Ой, мерзлая, — начала вырываться Анеля.
— Ах ты, мой «подопри плющ — он до неба дорастет», — ласкалась Майка. — Я совсем не мерзлая. Я просто... здоровалась со снеговиком.
Алесь обвел взором веселую компанию и вдруг заметил, что две пары глаз смотрят на него весьма сухо. Возле двери в гардеробную стояли, одетые уже, Франс Раубич и Илья Ходанский.
Ядвинька Клейна отвернулась ото всех и смотрела в окно. Свет жирандоли трепетал на ее пепельных волосах, собранных в высокую прическу. Личико было грустным.
И тогда Алесь, словно сквозь сон, вспомнил, как отворилась дверь на балюстраду, когда он и Михалина стояли возле болвана. Стало ясно, кто выходил.
Ядвиня, стало быть, сердилась на него. А эти двое тоже. Илья — за Майку, Франс — за Ядвиню.
...Сыпанули на веранду, а потом вниз, по лестнице, к саням, которые стояли уже на круге почета длинным полукольцом. Мстислав с Анелей и Янкой наперегонки с другими бросились к первой тройке. Бежали как одержимые.
— Хватай, кто что может! — кричал Маевский.
Он бросился на козлы прямо животом, и через минуту резкий всплеск колокольчиков разорвал тишину. Отдаляясь, они пели все более неистово. Первая тройка исчезла в аллее.
Алесь не спешил. Он усадил Майку в четвертые сани, закутал ее ноги медвежьей попоной и протянул вожжи на свободное место рядом с ней: собирался ехать без возницы. И тут, издалека, он увидел, что у Ядвиньки и Франса случилось что-то неприятное. Франс подошел к ее саням, где сидел на козлах далекий гость Всеслав Грима, особенно неуклюжий в волчьей шубе, и сказал что-то. Губы кукольного наивного ротика Ядвини сжались. Она отрицательно покачала головой.
Франс резко крутнулся и пошел вдоль цепи саней.
— Братец, к нам, — предложил ему Алесь.
Франс не ответил, даже не взглянул на них незрячими глазами. Прошел, затаптывая снег, к саням в хвосте. И хоть он держался достойно и ровно, как всегда, его матовое лицо еще больше побледнело.
Зазвенели колокольчики. Майка сидела под попоной, плечом ощущая плечо Алеся. Прикрыла глаза. Накануне она с Тэклей ворожила в ночной бане. Тэкля смотрела в миску с водой, шептала что-то. Две свечи отражались в воде и тусклом зеркале. Пахло вениками и привядшей мятой.
...А сейчас рядом сидит он, о котором она думала вчера.
Взглянула сквозь прикрытые веки. Сидит. Сильно держит вожжи. Прядь пушистых каштановых волос выбилась из-под шапки и успела уже заиндеветь, словно юноша поседел. Серые строгие глаза смотрят на дорогу. Вот повернул голову, смотрит на нее. Надо закрыть глаза покрепче, но не совсем, а только чтобы не видеть его.
Поплыли, сплелись в глазах радужные нити. А из нитей его голос:
— Ну не прикидывайся, пожалуйста. Вон, ресницы подергиваются. Не смей закрывать глаза. Смотри на меня.
Засмеялась. И, словно в ответ, смех колокольчиков, так как лошади рванулись.
А вчера Тэкля шептала такое чудное и, кажется, словно запрещенное. Лился, застывал в воде перекрученный, перевитый воск. Как будто в миске восставали города и чудесные звери.
А в зеркале, между двух огней, она видела бесконечно повторенные, словно в длинном, изогнутом влево коридоре, свое бледное лицо и возбужденные тревожные глаза.
— Только он такой, тот, о ком думаешь, — шептала Тэкля. — Только с ним. Не отказывайся, все равно не получится. А век до-олгий...
— Годами долгий? — шепотом спросила она.
— Не знаю. Но на сто жизней, ясочка, хватит. Все тут, и горя со счастьицем полон мешок, и лапотная почта да склоки, и все-все.
— А кто раньше умрет?
— Кто? — голос Тэкли немного сел. — Это все равно. Все равно один без другого не сможет.
Пели бубенцы. Плыла перед полузакрытыми глазами равнина.
«Ну и пускай. И пускай умру даже я раньше. Он останется».
Так подумалось, и тогда она высоко подняла ресницы.
Над снежной бесконечной равниной, по которой плыли сани, алмазными иглами кололи глаза тысячи резких звезд.
Мстислав гнал переднюю тройку и вспоминал, как накануне ездили к Когутам в Озерище, как в просторной новой хате «женили Терешку» и Янька надела на него, наперекор всем обычаям, отцовскую шапку. Заметила, чертенок, что он не намеревается надеть ей на голову свою. И выбрала его сама.
А перед хатой, на улице, ярко пылал смолистый бадняк — пень с корнями огромной сосны, обложенный дровами. И хороводы извивались возле огня, который полыхал в черное небо. В багряном зареве казались розовыми белые свитки, валенки и магерки парней. Повойники женщин, когда хоровод сужался, внезапно наливались трепещущей краснотой. В каждых глазах дрожало пламя, и это было необыкновенно и страшновато.
За кругом стояли парни. Веселый Кондрат подошел к Алесю, помедлил, а потом, поняв, что Мстислав не собирается оставлять друга, видимо, решился и тихо спросил Загорского:
— Новость слышал?
— Нет.
— Кроер решил учинить сгон. Обмолотить все скирды.
— Подумаешь, новость... Денег, видимо, на пиршество не хватило...
— Вот ему и учинили пиршество, — заявил Кондрат.