— Давайте!
Братья начали хлопать его по плечам, реветь медвежьими голосами, что смелым был, как лев, что так и надо.
Закутали в шубу, потащили раба божьего к большущим саням, которые были похожи на иконостас: по металлическим частям травленные «под мороз», по деревянным — разрисованные крылатыми головками амуров.
...На площадке Брониборский перегонял пана Януша Бискуповича. Перегнал, глянул в окно и увидел Алеся, садившегося в сани-иконостас. Брониборский встретился глазами с насмешливыми глазами Бискуповича и растянул в невеселой улыбке рот.
— Хамский заступник, — тихо молвил он.
Бархатные глаза Януша потемнели.
— Разочаровался, — ответил он и вдруг не выдержал, подколол по-белорусски:
— А што ж гэта робіцца... А гэта ж, здаецца, васпан збіраўся яму цэглу насіць... А царом яго прапаноўваў?
— Страшно подумать, что могло бы быть, — ответил побледневший Брониборский, — Его... царем,..
...Таркайлы тем временем везли пленного к себе.
— Барина напоить надо, — рокотал пышноусый круглый Иван. — Нашей тминовки, нашего крупничка... А полынная! А боже ж мой! А Пан Езус сладчайший!
— Я не пью... Почти не пью.
— Почти это почти-тельно, — поучал худой, согбенный какой-то неизвестной силой Тодор. — По самому слову понятно, что много. «Почти», а «тело» еще просит.
...Кони домчали до усадьбы быстро. И кони были сытыми, овсяными, и усадьба, видимо, зажиточной. Огромный, из дубовых бревен дом, крытый щепяной кровлей. А за ним, сразу за садом, едва ли не на полверсты, хозяйственные постройки, скирды хлебов, мельница над речушкой и ветряная, поленницы бревен под поветью.
— Сохнут, — пояснил Тодор. — Некоторые по шесть-восемь лет. Хоть ты скрипки мастери... Конкуренция только портит дело, княжич,
— Брось, — грохотал Иван. — Нечего гневить бога. Торговля — это второе. Земля — вот что главное. На землю никто, кроме нас, коренных, не будет из кожи лезть. А земля — вон она. Смотри. Летом на нее ячмень как медведь, горох как хмель, рожь как конопля, а конопля как лес. А кони наши. Взгляни, они каковы! С нелюбимой женой на спине у коня спать можно. Го-го-го!
Сани остановились. Лакей Петро раскутал панов, повесил шубы у лежанки в большой прихожей, отворил дверь в гостиную.
Пол застлан соломенными тонкими циновками, натертыми воском. Мебель у стен похожа на сборище медведей.
Следующая комната — столовая. В окна, кроме обычных стекол, вставлены еще и вторые, разноцветные. Полумрак. И только через одно окно неожиданно радостно и чисто смотрит снежный день.
Сели за стол. Иван колдовал над разноцветной батареей бутылок: выпуклых, как бочонки, вытянутых, словно изголодавшихся до крайности, округлых, как надутые, баранкообразных, кубических, как игральная кость. На пробках звери, монахи, пьянчуги с красными носами.
— Попробуй, княжич, калганной да чесночком закуси. Вот он, раб божий, маринованный. Запаха никакого, а вкус втрое лучше. А как насчет торна, терновочки... Ты ее грибками, подлую, грибками... Рыжичками... Вишь каковы, с копеечку каждый. И не больше... Вы правы, князь, вся беда в том, что о старине забыли... Она мать наша, держала нас, не давала погибнуть. А тепе-ерь?! Мамкины сынки какие-то на курьих ножках. Предки мудрее нас жили... Князь не знал бунта, еврей — грунта, а мужик — фунта... Каждому свое было. Нам — земля, еврею — торговля, мужику — слушаться пана, покупать у еврея да грести зерно лопатой. Чтобы это он тогда кулагу на пальцы мерил — да упаси боже! А теперь?! Паны в торговлю, евреи — кто в торговлю, кто на грунт. Мужики — кто в торговлю, кто в паны. Тьфу! И вот получается: паны нищают да всемером на одном коне ездят, горожане бросаются как бешеные, мужику — хлеба до Рождества. Нет, при старых порядках лучше было, вы правы...
И хотя Алесь ничего такого не говорил, ему интересно было слушать и думать о том, зачем все-таки его пригласили. И еще интересно было смотреть, как Иван ел.
Таркайла брал большущую, зеленого стекла, рюмку с тминовкой, ставил перед собой макитру с котлетами.
— И приходится, чтобы прожить, дворянину подаваться в торговлю, в богомерзкие эти винокурни да лесопильни.
— Какая ж тут старина? — спросил Алесь.
— Вы правы. Какая! Но жить надо. И не хочешь, а полезешь в богомерзкое новшество.
Тминовка шла в глотку со свистом, словно в преисподнюю. Котлеты из макитры падали туда же, как с крыши.
Наконец все насытились.
— Я полагаю, сейчас будет главный разговор, — заявил Алесь.
И увидел настороженный взгляд четырех серых глаз. В них не было добродушия. И вообще в своих добротных, на сто лет, сюртуках серого цвета братья смахивали на встопорщенных серых цапель, которые на отмели пристально следят за малявкой.
— Я полагаю, — продолжал Алесь, — вам надо посоветоваться со мною о чем-то. Предупреждаю: разговор начистоту. Лишь тогда я передам все отцу. — И пояснил: — Я только младший хозяин, господа.
Жестокий прикус рта Ивана изменился улыбкой: на одном краешке губ.
— Ладно, — сказал тучный Иван и закругленным движением разлил по рюмкам крупник. — Карты на стол.
Тодор кисловато усмехнулся и достал из пузатого бюро лист бумаги.
— У нас есть племянница, — густо объяснил Иван. — Сирота. Круглая. Мы опекуны. В этом году она достигла совершеннолетия.
Алесь увидел развернутый лист нотариально заверенной копии завещания, прочел фамилию совершеннолетней: «Сабина, дочь Антона из рода Маричей, дворянка, восемнадцати лет». Увидел сумму: что-то около ста тысяч без процентов.
— Ясно, — отметил Алесь. — Что зависит от меня?
— Мы хотим арендовать у пана Юрия ту большую пустошь, около нас. Деньги наличными, пускай не беспокоится, грех обижать бедную сироту.
— Но?..
— Но и нам уже достаточно надоело опекать. Ей пора хозяйствовать самой. Мы купили те клинья, возле пустоши. У Брониборского. Учтите, за свои деньги.
— Знаю, — признался Алесь. — Земля плохая. Дешевая.
Братья переглянулись. Орешек оказался более твердым, чем надеялись.
— Полагаю, пустошь необходима вам под какую-то застройку.
— Винокурня, — сказал кислый Тодор.
— И земля вам необходима как гарантийный фонд. Под рожь и картофель. Пока винокурня не приобретет постоянных, всегдашних поставщиков сырья?
— Да, немного смущенно подтвердил Тодор.
Алесь думал. Братья с некоторой растерянностью смотрели на него.
— Земля эта пустует, — решил наконец Алесь. — Я думаю, что привезу отцу выгодную сделку. О сумме аренды и сроке ее составите соглашение с паном Юрием.
Братья вздохнули с облегчением.
Но радоваться было рановато. Алесь вдруг заявил:
— Как будущий хозяин, я со своей стороны добьюсь у отца, чтобы в договор внесли только один пункт.
— Какой? — спросил настороженный Тодор.
— Скажем, вся пустошь в аренду на десять лет.
— Достаточно, — согласился Иван.
— Но две десятины, возле самых клиньев Брониборского, идут в аренду без срока и за самую минимальную плату. Зато на этой площади размещаются все хранилища сырья для винокурни.
Братья посмотрели друг на друга: а нет ли западни.
— А зачем такое? — спросил Иван. — Это для того, чтобы в любой момент расторгнуть аренду?
— Нет, — ответил Алесь. — Аренда расторгается лишь в одном, заранее оговоренном пункте... простите, при нарушении его.
— Какое условие? — мрачно спросил Иван.
— Продукция винокурни не идет на потребление окрестностей.
— Да мы ведь и думали... — пробасил Иван.
Но Тодор прервал его:
— Погоди, Иван. Почему?
По лицу Алеся ни о чем нельзя было догадаться.
— Во-первых, потому, что спиртовая торговля, скажем, с Ригой, значительно выгоднее для вас, — пояснял Алесь. — Сразу есть возможность поставить дело на широкую ногу... Не кустарная перегонка, не цедилка для корчем, а предприятие, дело... Вы обеспечите вашу родственницу значительно лучше.
— А если мы не согласимся? — спросил Иван.
— Поищите в другом месте, — незыблемо ответил Алесь. — Только от Могилева и чуть не до Гомеля самая плодородная на все Приднепровье земля. И соответственно самая дорогая. Я же, со своей стороны, обещаю вам, что добьюсь дешевой аренды.
Таркайла Иван смотрел на него пытливо.
— Пускай Рига. Мы и сами так думали. Выгоднее. Да... Но зачем это тебе? — спросил Иван.
Возле рта парня подсохли жестковатые мускулы.
— Я не хочу, чтобы ваша винокурня уничтожала достояние наших людей, — наконец ответил Алесь. — Не хочу, чтобы она обогащала одних корчмарей.
— Ну, — недоумевал Иван.
— Сами знаете, как даже мелкий чиновник после работы идет за пять верст от города, чтобы выпить в корчме возле частной винокурни рюмку и вернуться обедать. Ведь горелка дешевле. Так что говорить о крестьянине.
— Тебе что в этом, князь? — спросил Иван.
— А то.
— А немцы будут пить? — спросил Иван.
— Пускай пьют. Эти не сопьются.
— Что они, лучше нас? — поинтересовался Иван.
— Не лучше. Свободнее. У них есть понимание, что такое частная собственность. А там, где такое понимание есть, — там люди не сопьются.
— А там, где нет?
— Там нет достоинства. Там леность, пьянство, безучастность ко всему и наконец свинство, и рабство, и унижение. Ведь вокруг не хозяева, не граждане, а холопы.
Удивленные ходом его мысли, они смотрели на него все еще недоуменно и настороженно.
— Слушай, князь, — наконец произнес Иван. — Я тебе все еще не верю. Не могу поверить. И знаешь почему?
— Ну?
— Мне все кажется: западню ты нам какую-то затеваешь. Ведь какая ж тебе тогда выгода землю нам давать в аренду?
— Выгода? — спросил Алесь. — А вот и выгода. Кому на эту винокурню ближе всех будет идти? Моим. Это промышленность. Занятие для рук и хлеб. И еще... купленные остатки хлеба... И потом, жом вы, определенно, в Ригу не повезете, на чужое лукоморье. Ко мне же придете, к нашим же мужикам... Значит, это сытый скот. Значит, это навоз и мужицкий урожай достойный... Полагаю, хватит?