рать постельное белье с дивана, а вечером расправлять его для сна. Но так продолжалось всего лишь три дня.
Катерина вечером подошла ко мне, лежавшему на диване, и сказала, чтобы я шел в кровать. Я послушно пошел. Несмотря на то, что Катерина старалась казаться полностью эмансипированной женщиной, на самом деле она была обыкновенной девушкой, застенчивой и тонко чувствующей. Из таких и вырастали жены декабристов. Если любит, то жертвует для любимого всем.
Я был с ней и думал о том, что не останусь в этом времени и не смогу взять Катерину с собой. Хотя, я смогу это сделать, но сможет ли Катерина жить в нашем мире? Да и я в том мире не одинок. Ну, посудите сами, что может сделать человек, когда ему встречается тот, кто на роду написан? На вспыхнувшую симпатию и на чувства ответить: Стоп! Я женат! No smoking! Fasten Belts! И на взлет, и в седло, и скачками прочь… Так же нельзя. Чем сильнее чувства, тем горше расставание.
Миленький ты мой
Возьми меня с собой,
Там в краю далеком
Буду тебе чужой.
Милая моя,
Взял бы я тебя,
Но там, в краю далеком,
Чужая ты мне не нужна.
Боже, до чего сурова проза жизни. Но новую жизнь я постараюсь ей показать, скажу, что это был ее сон. Возможно, что в той жизни ее уже нет. Она просто может потеряться у меня во время перемещения, и я потеряю ее навсегда, не по своей воле приблизив для нее период массовых репрессий и, даже, может быть гибель в сталинских лагерях.
Мне кажется, что если бы люди знали, что их ждет впереди, то они вылавливали бы социал-демократов-большевиков как бешеных собак. Хотя есть у меня и в этом большие сомнения. Еще в кои годы Ф. Достоевский прописал в «Бесах», кто такие большевики. Но разве его кто-то послушал? Кто-то поверил в его провидение? Практически никто. Одни большевики.
В наших разговорах я уже рассказывал Петру Аркадьевичу не об опасности левого движения как такового, а об опасности экстремистских течений, как правого, так и левого толка. Левый экстремизм – это коммунизм, а правый – фашизм. Разница в них только в том, что коммунизм стремится все население мира сделать бедными, а фашизм – сделать богатыми только фашистов за счет других народов. У них есть различия, и большие различия, но общим является – идеология, подавление инакомыслия в концлагерях и путем физического уничтожения, мировое господство. И те, и другие без тени сомнения и без угрызений совести «раздувают мировой пожар» для достижения своих интересов.
Газеты сообщают о вооруженных выступлениях в Москве, баррикадах на Пресне. Журналисты недоумевают, почему правительство, отправив в Москву элитный гвардейский Семеновский полк, не предпринимает никаких решительных действий к революционерам. Выселение людей из прилегающих к баррикадам домов действие похвальное, но революционеры начали мародерствовать в брошенных домах и поодиночке арестовываются за вооруженный грабеж.
Правительственные чиновники охотно рассказывают корреспондентам, аккредитованных в России газет, о процессе демократических преобразований и о том, что искусственное их ускорение внесет только дезорганизацию в наше обществе и приведет к жертвам.
В провинциях с бунтовщиками расправляются более решительно. Военно-полевым судам предоставлено право принимать решения по каждому террористу на месте в зависимости от тяжести совершенного им преступления.
Сообщается о подготовке к выборам в первую Государственную Думу, о выдвижении кандидатов от губерний, жизнь в России приходит в нормальное русло.
Наша жизнь с Катериной была похожа на медовый месяц. Свое кратковременное появление я украшаю цветами, поцелуями, музыкой ресторанов, поездками на извозчике в белые ночи, катанием на аэропланах (сам впервые поднялся на аэроплане, полет в «Боинге» или в «Ту» не имеют с этим ничего общего), походами в Мариинский театр и рассказами сказок о будущей жизни. Я подарил Катерине золотой перстень с рубином и сказал:
– Этот камень всегда будет напоминать обо мне. Каждая грань – это маленькое окошечко, заглянув в которое ты снова сможешь увидеть меня, загадать свое желание, и оно обязательно исполнится.
– Боже, откуда ты, такой фантазер, свалился на мою голову, – говорила, смеясь, Катерина, обнимала мою голову и прижимала к себе. – Я как будто знаю о тебе все и не знаю совершенно ничего. И меня это не заботит, я буду любить тебя столько, сколько ты пробудешь здесь, и после этого всю мою жизнь.
Эту квартиру я купил и оформил все документы на Катерину. Когда меня не будет, она будет жить здесь, а не мыкаться по разным углам. Пусть живет по-человечески. Но об этом я ей пока не сказал.
Я вас поглажу мягкой лапой
И промурчу вам комплименты,
И подарю девчонке слабой
Любви приятные моменты.
Проснетесь вы в постели смятой,
Храня моих усов касанья,
И на дворе уж час десятый,
А вы прикрыты легкой тканью.
Вставайте быстро, все забудьте,
Чего же ночью не приснится,
О встрече нашей в Книге судеб
Есть запись на седьмой странице.
Глава 22
Время шло так быстро, что отдельными кадрами кинохроники промелькнуло избрание Первой Государственной Думы, которая просуществовала всего несколько месяцев, и была распущена за свою революционность. Причем в решении самого главного для России вопроса – аграрного. И Петр Аркадьевич к роспуску Думы приложил свою руку.
В начале июля 1906 года я позвонил Столыпину домой. На дачу на Аптекарском острове. Не удивляйтесь. В то время можно было поговорить с любым телефонизированным чиновником империи, а с премьер-министром и столкнуться где-нибудь в Пассаже или увидеть его в ложе в театре, и при этом никто не обыскивает зрителей, не пропускает их через металлодетектор и не заглядывает в дамские сумочки.
Каламбурно, но правильно: чем народнее руководитель, тем он дальше от народа. Правда, у премьер-министра на даче сидел дежурный телефонист, который вежливо осведомлялся, кто звонит т по какому вопросу. Я представился коротко – конфидент по государственному вопросу.
– Я слушаю вас, – раздался в трубке приятный голос господина Столыпина.
– Здравствуйте, Петр Аркадьевич, это ваш вечерний собеседник, – сказал я.
В трубке воцарилось молчание.
– Вы живы? – спросил премьер.
– Жив и если вы не возражаете, то хотел бы с вами как-то увидеться. Вопрос уж очень безотлагательный, – сказал я.
– Хорошо. Запоминайте цифры – 18621906. Запомнили? Сегодня к вечеру на Центральном телеграфе получите письмо до востребования на данный номер с указанием времени и места, где мы встретимся, – сообщил мне Петр Аркадьевич.
Интересно, вроде бы и не революционер Столыпин, а навыки конспирации почище всякого революционера будут.
Получив письмо, я немного погулял по улице, чтобы посмотреть, не пущен ли мной «хвост». При желании, «хвост» выявляется за пятнадцать минут, читал я мемуары некоторых людей. Через пятнадцать минут, и я сказал себе: если они знают, что я должен получить письмо до востребования на телеграфе, то они, естественно, ознакомились с его содержанием и спокойно ждут меня «на хазе». И крутиться для выявления слежки будет только тот, кто всей литературе предпочитает детективы.
Конспиративная квартира находилась недалеко от нашей с Катериной квартиры. Я ничего не сделал и мне нечего бояться, поэтому в квартиру я вошел спокойно. Меня встретил человек в штатском, но с военной выправкой и провел меня в комнату, где за столом сидел Петр Столыпин.
Присмотревшись ко мне, он сказал:
– Вас совершенно не узнать, отец Петр, я и то узнаю вас по глазам да по жестикуляции. Присаживайтесь, мне всегда было интересно разговаривать с вами, а сейчас особенно. Хочется выслушать ваши мнения по поводу Государственной Думы, задать несколько вопросов и послушать, что за дело государственной важности вы имеете ко мне.
– Называйте меня Павел Петрович, Ваше превосходительство, – сказал я. – После покушения я постарался спрятаться, потому что убийцы на этом не остановятся.
– Вы удивитесь, Павел Петрович, но ваш однофамилец не имеет к этому никакого отношения. Наоборот он не верит в то, что вы убиты, и ищет встречи с вами, – сказал Столыпин. – Что ему нужно от вас, не понятно, но он очень нуждается в вас, несмотря на то, что вы внесли сумятицу во власть предержащих и в простых обывателей государства Российского.
– А как вы считаете, Петр Аркадьевич, стоит мне встречаться с Григорием Распутиным, – спросил я, – не может ли это быть ловушкой, чтобы устранить меня окончательно?
– Не волнуйтесь Павел Петрович, я устрою вашу встречу в квартире, которую никто не найдет. Григория привезут к вам с завязанными глазами, а вы постарайтесь с неделю не бриться, чтобы быть похожим на того, кем вы были, – улыбнулся Столыпин. – А сейчас я бы хотел услышать ваше мнение по поводу Первой Думы.
– Что можно сказать нового по поводу разгона несчастной Думы? – с некоторой расстановкой слов сказал я. – Дума не настолько революционна, чем вторая, третья и последующие и ее разгон только показывает, что октябрьский манифест мера вынужденная, и государство не собирается исполнять взятые на себя обязательства. Думская трибуна – это отличный свисток, придуманный в странах западных демократий, для того чтобы выпускать пар, который скапливается в обществе. Только пар России начал выпускаться, как августейшая особа испугалась и приняла решении о роспуске Думы. Кто же предложил царю разогнать Госдуму, а, Петр Аркадьевич?
– Знаете, Павел Петрович, – сказал Столыпин, – я разрешаю вам говорить со мной так только потому, что вы человек особый и чувствуете или знаете что-то такое, что недоступно абсолютному большинству людей.