– Иркутянина доставили? – в кабинет заглянул какой-то молодой человек с полковничьим погонами.
– Вон, сидит, объяснение пишет, – кивнул головой мой следователь.
– Давай его ко мне, – бросил полковник и ушел.
Следователь нажал кнопку и скоро подошел сержант милиции.
– Доставь в кабинет Филипенко, – сказал сержанту следователь и, посмотрев на чистый лист, бросил мне, – у нас еще найдется время для написания объяснений, – и положил чистый лист в папочку серого цвета с черной надписью фломастером «Кроты».
– Интересно, какой смысл вкладывается в это название «Кроты», предатели или археологи? – подумал я.
Меня привели в кабинет к «полковнику». В армии для того, чтобы получить полковничьи погоны, нужно закончить офицерское училище, четыре или пять лет побыть в солдатской шкуре, потом Ванькой-взводным, потом Мишкой-ротным. Затем академия, полный мешок матюгов и потом уже лет через двадцать нальет горемыка в стакан водки, бросит туда звездочку, выпьет, выплюнет звездочку и подумает вместо закуски: а на хрена мне все это нужно было? Закончил бы институт, ползал бы себе по кабинетам и лет так через десять, а, может, и раньше нацепили бы погоны полковничьи, которые ни к чему не обязывают, но власть над человеком дают немеряную. Когда цари-императоры были, то погоны чиновничьи никак не были похожи на погоны защитников Отечества. В каждом ведомстве были свои. А все потому, что будь погоны все одинаковые, то и чиновничий произвол автоматически переносился бы на армию, в которой своих лихоимцев и людей непорядочных хватает с избытком. Зачем еще лишнее добавлять?
Ткнув пальцем в стул перед столом, полковник начал без всяких предисловий:
– Ну-с, сразу будете показания давать или вам нужно втолковывать, какой вред вы принесли нашему любимому Отечеству и его авторитету на международной арене? Да вы всю Россию сделали посмешищем для всего научного мира. Мы и так уступили свое законное место в мировой науке другим странам, так еще такие, как вы, делаете все, что дискредитировать нас.
– Точно так же, как и Вавилов? – добавил я.
– Да, как Вавилов. Стоп, а кто такой Вавилов? В списке преподавателей вашей кафедры такой не значится, – полковник еще раз сверился с бумажкой и что-то дописал туда карандашом, для памяти, чтобы важный элемент не выскочил из поля зрения следствия.
– А вы в энциклопедию загляните, – сказал я, – там все подробно прописано, кто он такой, что сделал для нашей науки и международного авторитета, только ничего не написано, кто конкретно и по чьему приказу уничтожил его.
Глава 17
– Вы на что намекаете, – взвился полковник, – да как вы смеете сравнивать нас с репрессивным аппаратом сталинских времен? Наша демократия не имеет обратной силы и никогда не допустит возврата к политическим репрессиям и обвинениям невиновных, выбивания из них показаний силой и тем более расстрелам…
Я внутренне усмехнулся. Чем больше таких разговоров, тем больше опасность возврата старых времен. Никто коммунизм-большевизм официально не осудил. От жертв репрессий отмахиваются как от надоедливых мух. Сталина выдвигают на постамент символа России. Дзержинский как образец для подражания всем сотрудникам силовых структур. Прокурор Вышинский покоится в Кремлевской стене с Мехлисами и Ульрихами как образцы юристов.
Торжество коммунистических идей насаждалось только репрессиями, так же, как и католичество. Власть демократична до тех пор, пока народ пассивен и ему до одного места, будет царь пожизненным или только на два срока, а если сроки увеличить, то будет демократически пожизненным. Лучше помолчу про себя. Не ровен час, все мои опасения воплотятся в жизнь, и насильники с грабителями будут идейно близкими элементами власти, а все недовольные будут идейно чуждыми элементами, как это уже было в нашей истории. Это их бронепоезд стоит на запасном пути.
– Вы чего молчите? – остановился полковник, – вам что, сказать нечего?
– Нечего, – согласился я.
– Так. Кто был автором этой мистификации? Отвечайте, – требовал следователь.
– Какой мистификации? – удивился я.
– Что вы из себя дурочку строите, – не выдержал полковник, – весь мир об этом знает, все передачи только об этом, а тут сидит один и строит себя невинную девочку, что, мол, не знает ничего и ничего об этом не слышал. А это чье выступление на ученом совете? Дяди Феди? Это ваше и доцент Симаков показал, что это вы указали на место будущих раскопок, как будто знали, что и где искать.
– Симаков уже у вас? – спросил я.
– Да у нас и охотно сотрудничает со следствием – сказал полковник. – Пусть он лишится всех научных чинов и званий, должности, но зато он будет честным человеком, когда выйдет из тюрьмы. А вот вам нужно будет задуматься над этим? Вы о семье своей подумали? У вас жена молодая, может и не дождаться вас…
Как всегда, близкие люди являются средством для шантажа, что у коммунистов, что у демократов, что у бандитов, что у разных еврочеловеков. Это происходит от бессилия силы и от отсутствия чести, когда честь не в чести.
Раздался телефонный звонок. Полковник взял трубку. Лицо у него вытянулось. Сначала оно побелело. Потом покраснело. Потом пожелтело. Потом стало цветом его форменного кителя. Затем снова белым. Понятно, начальнический инсультно-инфарктный метод разговора. Если хочешь со мной разговаривать, то стой и молчи. Какие подчиненные, такие и начальники. Разные мнения, как и инициатива, не допускаются. Только в книжках есть независимый стиль работы и мышления. Для массового потребления. Фильмы. Песни. Встречи со зрителями. Отзывы практических работников.
– Так точно, – отчеканил полковник, – так точно, будет сделано, мигом, одна нога здесь, другая – там, так точно, так точно, есть!
Он положил трубку, устало посмотрел на меня и произнес:
– Развелось тут вас на мою голову. – Затем взбодрился. – Я же говорил, Владимир Андреевич, что законность в наших органах – это основа основ, презумпция невиновности была и будет краеугольным камней нашей правоохранительной системы. Конечно, бывают и ошибки, но истина все равно восторжествует. Вам приказано прибыть в университет, где уже находятся министр образования, губернатор области, прокурор, профессор Ван Дамминг, дипломаты, министерские работники, представители аппарата президента и пресса. Все ждут только вас. А что это за узелок у вас? Неужели вы думали, что мы вас сразу и посадим? Давайте узелок, я здесь его положу, а то неудобно с узелком перед такими гостями.
– Нет уж, я все это по карманам рассую, нельзя у вас ничего оставлять, чтобы снова сюда не возвращаться, – сказал я, – в России еще не изжила себя поговорка, что от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Береженого Бог бережет, – сказал я и пошел к выходу.
– До свидания, Владимир Андреевич, – крикнули мне вослед.
– Лучше уж прощайте, – проговорил я.
Одет я был не так уж и модно, а как положено для отсидки – старенький костюм, рубашка в полоску, плащик. Все свое растолкал по карманам и стал похожим на командированного из района, у которого все свое всегда с собой, и он всегда готов ехать хоть в Америку, хоть обратно к себе в район, где его ждет уютный дом и красавица-жена.
Телефон сотовый вообще не брал. Потом его след и с собакой бы никто не нашел. Хотел ехать домой, да поехал в университет, показаться, что я на свободе.
Хотел пройти к ректору, но меня туда не пустила незнакомая охрана, сказав, что там идет важное совещание и будет идти еще часа полтора.
Секретарь ректора сказала:
– Владимир Андреевич, а вас все искали, да найти никто не мог. Жена ваша сказала, что вас посадили, – и она всхлипнула. – Вы уж посидите здесь, а то снова будут искать и всех снова обругают.
Я представлял, как все случилось. У нас как всегда. Не обращается внимания на то, от чего в нормальных странах подает в отставку все правительство, зато по разным незначительным поводам приводится в движение вся машина.
Кто-то с самого верха сказал тому, кто пониже:
– Что там происходит? Неужели некому навести порядок и дать квалифицированный ответ на эти инсинуации?
Вниз это указание уже пришло в сопровождении комментариев и дополнительных указаний задействовать все силы и возможности для поиска виновных и наведения порядка. У одного турецкого писателя есть рассказ «Почему кричала кошка». Что-то похожее произошло и сейчас.
Через час закончилось совещание. Все стали выходить, ректор увидел меня и стал укорять:
– Ну, где же вы были, Владимир Андреевич, мы вас обыскались, а вы здесь прохлаждаетесь, – и на ушко мне, – я уж тут похлопотал, и Симакова тоже отпустили. Первичный радиоуглеродный анализ показал, что все предметы относятся к каменному веку. А такого быть не может.
– Я-то вам зачем? – никак не мог уяснить я для себя. – Я к этим раскопкам не имею никакого отношения.
– Понимаете, – сказал ректор, – Симаков на допросе сказал, что это вы указали место для раскопок, вот все и подумали, что это вы главный организатор всего. А сейчас к министру, он хотел с вами поговорить. Видок-то у вас не министерский, да хрен с ними, пусть сами думают, прежде чем указания вниз спускать.
Глава 18
Министр встретил тепло. Пригласил присесть в кресло. Распорядился, чтобы принесли кофе.
– Владимир Андреевич, – сказал он, – не удивляйтесь тому, что произошло. Что в провинции, что у нас в центре – все одинаково. Вы и сами это знаете. Все уповают только на вас, что вы сможете объяснить всю подоплеку найденных артефактов. Сейчас подойдет профессор Ван Дамминг, и мы продолжим разговор. Запад, как всегда по-геббельсовски, вбросил информацию о научной мистификации в России и умыл руки, а наши что-то быстро на это прореагировали, как и рассчитывали западные специалисты по информационному противостоянию. Поэтому нам нужно как можно быстрее найти ответы на все вопросы.
– А зачем нам искать эти ответы? – сказал я. – Пусть Ван Дамминг сам и ищет ответы на них. Давайте предоставим ему такую возможность подтвердить или опровергнуть свою гипотезу. Пусть побарахтается в своем дерьме. Ему это будет полезно. А у меня есть объяснение, но в это объяснение никто не поверит.