Я удивился и помотал головой.
– Не сердись, – шепнула она. – Все будет замечательно.
Сомневаться не приходилось. Мы с Пашкой чокнулись, допивая остатки. Танька упорно твердила, что это были ее цифры и она все возьмет на себя, как будто меня действительно огорчал такой феноменальный проигрыш. Другое дело, что тут, как бы это сказать, была явлена непостижимая связь между мной и злосчастным лото – но и в этом не было ничего неприятного; я засмеялся своим мыслям, попытался обнять Таньку, но она выскользнула и вскочила на стул.
– Да ты что, не понимаешь? – заорала она со стула. – Я же выиграла в «Спортлото»! Ребята, я в настоящее «Спортлото» выиграла! Это же тысяча рублей, мужики! Слышите?
Все обалдели. Я как-то сразу все понял и посмотрел на Пашку.
– Вы что, не поняли? У меня был билет настоящего «Спортлото»: вчера купила, заполнила и отправила, все как положено. А сегодня играла по этим цифрам. И Генка по ним играл.
– Да ну, Танюха, не заливай, – как-то неуверенно произнес Буба.
Пашка уставился на меня, Рыжий тоже. Я пожал плечами.
– Это больше, чем тысяча рублей! – уверенно заявил Славик. – Но у тебя должен быть отрывной купон.
Танька слетела со стула, бросилась к сумочке, нашла купон и стала сверять номера с бумажкой. Ее со всех сторон обступили. Рыжий выключил телевизор и подошел к нам – мы с Пашкой сидели на скрипучих стульях в сторонке.
– А ты не нарочно это придумал, Генка?
Я удивился.
– А купон? – спросил Пашка. – Ты что, Рыжий, совсем обалдел?
Подскочил Славик и зашептал, что номера сходятся.
– Проверь еще раз, – предложил Пашка.
Славик заскучал и отошел к окну. Толпа раздалась. Танька, сияя, подошла к нам.
– Все сходится, – сообщила она. – Жаль, елки-палки, что не шесть из шести – вот бы порезвились, а? Дайте прикурить, мальчики.
Мы дали.
– Вы что, не рады? – спросила она, затягиваясь.
– Рыжий не рад, – брякнул Пашка с ухмылкой. – По своим рыжим идейным соображениям. Он же у нас не просто так, а идейный – террорист, одним словом…
– Ты чего, Рыженький?
– А че, я ничего, – забормотал Рыжий, не ожидавший от Пашки такого подвоха. – Ты эту пьянь не слушай. Я, Танюха, лично за тебя очень рад, честное слово…
– А по-моему, это нечестно! – вдруг сказала девочка, которая была с Толей Сорокиным.
Все посмотрели на нее, а Толя Сорокин смутился больше всех:
– Да ладно тебе… Почему нечестно?
– А так, нечестно, и все. Так каждый может, – заявила девочка, ни на кого не глядя.
– А кто мешает? – осведомилась Танька. Девочка вместо ответа гордо вскинула голову. Крепкий орешек достался Толе Сорокину.
– А если бы я не выиграла? – спросила Танька. – Если бы я просто проиграла ящик вина – что, лучше было бы? Зато представляете, что тут будет твориться в следующую субботу? Я ставлю, – она подумала, – за себя, за Генку и ящик сверху – три ящика!
Буба заклекотал, все бросились качать Таньку. Вина к тому времени не осталось, допивали остатки, потом кто-то нашел еще бутылку – у Пашки такое случалось – и какое-то время все внимание было приковано к ней. Я протянул стакан Пашке, он вдруг хмыкнул и повернулся ко мне.
– А что? Кто хочет, нехай пробует играть во все игры, верно? Если подсчитать, сколько здесь пропито за пять лет, мы с Рыжим могли бы на «мерседесах» раскатывать. Верно, рыжая твоя голова?
– Ты, пьянь, с утра беги в ломбард и сдавай свое лото к чертовой матери, – ответил Рыжий тихо, но внятно. – Это не юбилей, Пашка. Это поминки.
Пашка не согласился.
– Я, между прочим, за последние пару лет ни разу не пролетал, даже на бутылку, – сказал он. – Так что в «Спортлото» мне играть никакого резона. Да и тебе, Рыжий, тоже. А потом, – он взглянул на меня и заржал, – так и так, все равно пропьешь, так что разницы нет. Верно?
– Не знаю, – я пожал плечами. – Пора и вам, по-моему, остановиться. Сколько можно пить, Пашка? Рыжий, сколько можно?
– Ой, не надо, – Пашка скорчил такую рожу, так посмотрел, словно ему сделалось стыдно за меня. – Не надо, Гена. Я же алкоголик, к чему бестактные вопросы? Спроси у кого другого. Только не у Рыжего – он тоже алкоголик, к тому же террорист. Вон у той девочки спроси, которая с Толей Сорокиным.
– О чем спросить? – Танька присела перед нами на корточки. – Может, у меня спросите?
– У тебя не станем – ты тоже алкоголичка, – отрезал Пашка.
– А о чем? О чем спросить?
– А пес его знает, – ответил Пашка с досадой. – О чем-нибудь.
Он как-то резко помрачнел.
– Ясно, – сказала Танька. – Пошел нагруз.
– Нагруз пошел, – подтвердил Пашка.
– Ладно, – сказал я, вставая. – С меня, короче, ящик вина. Будьте здоровы.
– Ты уже? – спросил Рыжий.
– Мы ненадолго, – сказала Танька, тоже вставая. – Выйдем, кое-что обговорим и вернемся.
– Говори только за себя, – попросил я, прощаясь за руку с Рыжим и остальными ребятами. – До субботы. Сам, может, не приду, но ящик вина доставлю. Пока. Всем пока.
– Что говорить Ленке, если прибежит? – спросил Пашка, имея в виду мою жену.
Это уже попахивало провокацией.
– Не прибежит, не волнуйся, – ответил я, уходя. А что еще можно сказать в такой ситуации?
Танька нагнала меня на лестнице. Мы молча спустились вниз, вышли из подъезда, а на дворе – у Пашки окна были завешены грязной ветошью – на дворе только начинало смеркаться. Танька залезла в машину, достала из бардачка бутылку портвейна, и мы пошли вниз, к оврагу, по-прежнему молча, но теперь уже оба знали, куда идем и зачем. Было горько. От всех наших прошлых недоразумений, ссор, даже драк, от всех наших поисков и потерь друг друга, от честной дружбы и хулиганской любви в подъездах и окрестных кустах остался только один маршрут: вниз по тропинке от Севкиной голубятни и два часа на пруду – раз в два, раз в три месяца, можно даже без слов, вот как сейчас. Как-то ловко и гадко обворовались мы с этим маршрутом, и обидней всего, понимаете, было иметь память, потому что мы были созданы друг для друга, а такое не забывается.
– Гена, – сказала Танька, когда мы прошли овраг. – А ты ведь еще не поздравил меня. Забыл?
Я промолчал. Танька заступила дорогу. Мы остановились; до пруда оставалось метров полста.
– Какая муха тебя укусила? Ты не рад, что у нас с тобой появились деньги?
– У нас? – переспросил я. – Рад. Искренне рад. Замечательная такая тысяча, за которую не надо отчитываться перед мужем. Нашим мужем.
– Осел, – сказала Танька.
– Да нет, просто все стало на свои места. Ты действительно играешь в две игры, Танька. А нормальный человек, как сказал Пашка, должен играть в свою игру.
– Осел, – повторила Танька. – Моя игра – это ты. Ты, а не деньги. Плевать я на них хотела, если тебя не будет, ясно?
– Ясно, – ответил я. – Теперь нужен я, а не деньги. Пришла, значит, и моя очередь.
– Хочешь, я порву эту карточку?
– Нет, – подумав, ответил я. – Поздно. Надо было три года назад это сделать. Теперь поздно.
Она все-таки достала ту штуку, которую Славик называл отрывным купоном, но я выхватил ее у Таньки, потому что в запале, чем черт не шутит, она и впрямь могла порвать свою тыщу.
Танька по-кошачьи бросилась за карточкой, но недопрыгнула, бросилась на меня, мы упали в траву и покатились. В общем, мы почти сразу стали целоваться, а не бороться. Еще не было случая, чтобы Танька не повернула по-своему, и тут меня такая взяла обида, я даже подумал, что перестану себя уважать, такая досада, что я – впервые в жизни – оторвался от Таньки, подобрал бутылку, купон, пошел и сел на берегу пруда. Она тоже пришла, пока я нагревал спичкой пластмассовую пробку бутылки, села рядом и молча протянула руку то ли за бутылкой, то ли за купоном.
– На, возьми, – сказал я, подавая купон. – Ничего у нас не получится, Танька. Поезжай вокруг Европы, сделай себе круиз или еще что-нибудь, только, ради Бога, забудь меня. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, но совсем не знаешь, как ненавижу, да-да, ненавижу, неужели ты не чувствуешь этого? Давай остановимся, пока не поздно.
– Давай, – сказала она, отнимая бутылку. – Давай остановимся.
Но я уже не мог остановиться:
– Я не люблю жену, хотя она хорошая баба, в сто раз лучше тебя, а тебя, которую люблю, ненавижу. У меня не осталось никого, кроме дочки, это единственное, что у меня есть для души, неужели ты хочешь, чтобы я лишился и этого?
– А ты поплачь, – сказала Танька.
Я замахнулся на нее и заплакал теми самыми пьяными слезами, которые всегда презирал, заплакал от горя и унижения, от стыда за себя, потому что не мог, не должен был настоящий мужчина говорить женщине такие вещи. Танька испуганно смотрела на меня – потом, паразитка, тоже заплакала. Так мы и рыдали в четыре ручья по-над прудом – я, когда взглянул на это как бы со стороны, нечаянно засмеялся сквозь слезы.
– Какие мы с тобой идиоты, Танька…
– Ты осел, Генка, – отвечала она, всхлипывая. – Дай хоть поплакать по-настоящему…
– Извини, – согласился я.
Так мы и сидели на пруду, по очереди сморкаясь, смеясь и размазывая слезы. И смех, как говорится, и грех. Нашлись у нас и хорошие слова друг для друга, мы их тоже говорили в тот вечер, хотя, если по правде, какие там еще между нами слова? – там так тесно между нами, что для слов зазора не оставалось. Так что больше молчали, смотрели на пруд и пили портвейн. Вон там я гулял с Викой, а тут она качала свою коляску, самую красную… Я не стал рассказывать об этом Таньке, потому что это была другая жизнь. Лес за оврагом гудел от комариного звона. Пруд, как порция кофе, лежал в серебряных берегах, и ничего в нем не было от грязной лужи. Мне не хотелось портить этого впечатления, Таньке тоже.
1982
Электрическая Лиза
1
В семнадцать лет я носил узенькие, залатанные разноцветными латками джинсы «Вранглер» и был похож на кузнечика, а еще больше – на поздно проклюнувшегося цыпленка. Жил я тогда на С-м бульваре, на пятом этаже дома, в полуподвале которого, если помните, помещалось знаменитое кафе «Белочка». Знаменито оно было своей клиентурой, которую собирал огромный электрический самовар, восседавший, как Будда, на низком столике в углу заведения. Доступ к нему был бесплатным: заплатив три копейки за первую чашку, можно было весь день просидеть в кафе, попивая бесплатный ароматный чаек и сверяя часы по милицейскому патрулю, возникавшему на входе без пятнадцати минут каждого часа. Да и случайному человеку, однажды заглянувшему в «Белочку», хотелось сюда вернуться, милиция в этом смысле не была исключением: тут жили, как дома, а это для наших кафе не правило, а напасть. Здесь бродили от столика к столику выжившие из ума арбатские старики, свихнувшиеся кто на политэкономии, кто на Книге Иова, бузила и эпатировала гостей столицы зеленая наркота, длинноволосые хиппари читали английские книжки в мягких обложках или искали в