Я виновато кивнул.
– Не может быть, – сказала она. – Эту непорочную стерлядь? Ты ее бил, да? Поил? Пытал? Стихи читал, да? Нет, ты поделись опытом, город-герой Минск тебя не забудет!
– Лиза, – сказал я умоляюще, – Лизонька. Ты же знаешь, что мне никого, кроме тебя, не нужно.
– Теперь знаю, – она хихикнула, притом как-то нехорошо. – Обалдеть. Прямо Ромео и Джульетта. Стоит выскочить на пару часиков, как тут уже трахают твою сестру.
Мне давно не было так скверно и удрученно: пацанка, мотылек, акробаточка, она полночи прыгала с поезда на поезд, чтобы в конце напороться на такое дерьмо, как я. Поделом тебе, говорил я себе. Поделом.
– Я спать хочу, – сказала Лиза. – Тащи сюда раскладушку. Или нет: иди, ложись к Женьке, я лягу на раскладушку в вашей комнате. А утром посмотрю ей в глаза.
Я сказал, что исключено. Сказал, что она ляжет со мной. Лиза помотала головой и сказала, что она очень устала и хочет спать – если можно, одна, а если нельзя, она поспит на бульваре.
– Хорошо, – сказал я. – Будь по-твоему.
– Скажи ей, что пришла какая-нибудь твоя подруга, соври что-нибудь, хорошо? А утром представишь друг другу – о’кей? – загорелась Лиза, глазки ее ожили, она повеселела и даже чмокнула меня в щечку, провожая на дело.
Я пошел в комнату, с горя чувствуя себя роботом, а не человеком, и лег рядом с Женей.
– Это ты? – она схватила мою руку и прижала к груди; с четкостью автомата я зафиксировал, что форма номер один – лифчик и трусики – восстановлена. Таким образом, на всех фронтах наши войска откатывались к исходным позициям. – Кто там пришел?
Я сказал, что пришла одна моя знакомая, она поссорилась с родителями и переночует на раскладушке. Женя опечаленно вздохнула. Вскоре вошла эта моя знакомая, скинула в темноте платье, которое я на месте Жени узнал бы по шороху, улеглась на раскладушке и замерла. Женя, прикорнувшая у меня на груди, минут десять лежала спокойно, потом стала вжиматься в меня всем телом и наконец оседлала бедро – совсем стыд потеряла девушка. Дрожь ее чресел взволновала бы даже робота, так что руки мои сами, автоматически помогли ей избавиться от формы номер один. С приятелем моим, который был не только тупоголов, но и прямолинеен, у Жени завязалась очень такая нежная дружба. Они были достойны друг друга, подозрительно мирное посапывание на раскладушке их совсем не смущало; Женя, та вообще все больше походила на бронепоезд, на всех парах набирающий скорость. Приятель, дубина эдакий, тоже был хорош. Сказать откровенно, мне все это дело было не по душе – душа моя лежала, если так можно выразиться, ближе к раскладушке и даже НА раскладушке, я честно тормозил и сопротивлялся, отдавая, впрочем, себе отчет, что «нам бы день простоять да ночь продержаться» с таким Мальчишом-Плохишом, как мой приятель, не получится ни за что. Женя постанывала и клокотала, намерения ее определились как самые серьезные, так что наша любовная игра приняла несколько атлетический характер. В конце концов, сдавшись, я уложил Женю на обе лопатки. Стон ее был так густ и сочен, что полностью покрыл скрип раскладушки, – я не успел отпрянуть, как Лиза, бесенок, навалилась на меня сверху, прошипела: «Ну, погоди!», потом укусила за ухо, пребольно, оторвала от Жени и увлекла на себя.
Женя с визгом отпрянула к стене.
– Она что, с ума сошла? – воскликнула она дрожащим голосом, но отвечать было некому: лежа на Лизе, я боролся с приступом идиотского хохота, а Лиза сосредоточенно пыталась меня снасильничать и раздосадованно колошматила по моей спине кулачками. – Нет, это же… – вдруг озлилась Женя и со стоном бросилась в атаку на мою наглую подругу. – А ну пошла, пошла, тебе говорят! – взвизгнула она, раскачивая нашу маленькую пирамидку. – Вон отсюда, бесстыжая! А ты что делаешь, почему молчишь?.. Господи, да что же это такое?!
Я покорно сполз на пол, сотрясаясь от беззвучного хохота, но Лиза ожесточенно отстаивала свои рубежи: какое-то время слышались только Женины стоны, возня, пыхтение, затем выстрелили три быстрые жирные пощечины, Женя с воплем перемахнула через меня, заметалась по комнате, наконец нащупала на стене выключатель и зажгла свет.
– Ап! – воскликнула Лиза, вскидывая руки, как трюкач в цирке.
Женя схватилась за голову, потом за грудь, потом зажала себе рот и сползла по стенке.
Момент, надо сказать, был из тех, когда присутствующие снимают шляпы. К сожалению, ничего подобного ни у кого из нас не было.
– Дай обниму тебя, сестра, в этом доме скорби, – пропела Лиза. (Она, надо сказать, прямо-таки цвела.)
– Лизка, сволочь… – начала было Женя, но не смогла, простонала от обиды и унижения и бочком, заметавшись, лихорадочно стала собирать одежду, прикрывая грудь и заметно опасаясь приближаться к дивану, где осталась немаловажная часть ее туалета и где свила себе гнездышко ее подколодная младшенькая сестрица.
– Какие гомерические страсти, какие венерические формы! Ты ли это, Женечка? – злорадно ликовала Лиза. – Что же ты не читаешь мне морали, сестра, или тебе без трусиков неудобно?
– Не смей! Не смей, дрянь! – искажаясь в лице, вопила Женя, прикрываясь скомканным платьем и подступая к дивану.
– А не дам, – сказала Лиза, быстро пряча под себя ее трусики, и тут Женя остервенело ринулась на нее, обе завизжали, клочьями полетела шерсть, я бросился разнимать и в меня моментально впились сорок остреньких коготков и не менее шестидесяти четырех отточенных клычков, я сам заорал и еле выдрался из этой мясорезки, а следом Лиза, победно размахивая трусиками и лифчиком, перепорхнула с дивана на раскладушку.
Женя, брошенная на диване, зарылась в одеяло и разрыдалась.
Мне как-то неловко стало голым стоять между ними, я нашел свои трусы и натянул их под насмешливым взглядом Лизы.
– И как тебе моя Женечка? Не разочаровала, надеюсь?
– Отнюдь, – сказал я, присаживаясь на раскладушку.
– Вот и прекрасно, – вспыхнув, сказала Лиза. – Ей-богу, на такое дело не жаль одного любовника.
– Да будет тебе, – ответил я. – По-моему, я уже искупил свою вину кровью.
Я показал ей одну и другую, несколько глубоких царапин.
– Так тебе и надо, – она подышала на одну из них, под правым соском, и поцеловала, а Женя, бедная, все рыдала, пока мы зализывали друг другу раны.
– Послушай, так не годится, – сказал я; мы переглянулись и перебрались на диван.
– Да будет тебе, Женька! – заунывно, как на панихиде, начала Лиза. – Женька, брось ты это мокрое дело!
Женя взревела, как алеутский сивуч.
– Нет, ну что это такое, а?.. Прекрати, Женька! Рыдать в тот самый момент, когда у меня появилась сестра с человеческим лицом… Женечка, я тебя очень люблю, честное слово!
Женя рыдала навзрыд. Мы с Лизой по очереди припадали к ней, гладили и успокаивали, иногда скептически переглядываясь, потому что имели представление о ее возможностях по этой части.
– Не плачь, Женечка! – уговаривала Лиза. – Не плачь, миленькая, я никогда так больше не буду!.. (Услышав это, Женя зарыдала с возмущением.) Хочешь, я уйду, а? Насовсем уйду, на вокзал! – при этом Лиза поглядывала на меня с хитрецой. – Я уеду, Женечка, ты только не плачь, хорошо?
– Я сама уйду-у-у… – рыдала безутешная Женя. – Ноги моей здесь больше не будет!.. Это ты все подстроила, Лизка, ты! Это подло, подло, бесчеловечно!.. Да, я низкая, я развратная, но я не лезла в постель к твоим мальчикам, не устраивала засад! Это подло, Лизка, это подло, подло!..
Слава богу, подумал я. Прорезалось. Сестрицы ожесточенно заговорили. Я сходил на кухню, поставил чайник, потом присел на диван рядом с голенькой Лизой, которую Женя тотчас ревниво прикрыла от моих глаз одеялом; в остальном, похоже, им было не до меня, про меня забыли, так что я запросто залез под общее одеяло и притаился; теперь мы все трое плыли на диване в рассвет.
– Для тебя это как семечки грызть, а я не могу так и не хочу! – то ли проповедовала, то ли оправдывалась Женя. – Ты думаешь, я завидую тебе? Как бы не так! Да я жалею тебя, вот именно, вот именно что жалею, хотя ты смелее меня, моложе, только молодость твоя завтра пройдет, Лизка, не успеешь оглянуться, как окажешься у разбитого корыта, вот помяни мое слово…
Лиза смиренно отвечала в том смысле, что все это так и гореть ей синим пламенем, зато Женя рождена для счастья, как птица для полета, на что Женя отвечала, что не надо иронизировать, но действительно, и пусть она тоже оступилась разок, пусть она тоже оказалась развратной (но не такой, как Лизонька, не такой!), пусть она толстовата для нынешних худосочных мод и парней, все равно она по-своему моложе, красивее и богаче Лизы, потому что у нее есть внутренний мир, идеалы, ценности и место для большой пышной любви навсегда – чего, разумеется, за нами с Лизой отродясь не водилось.
– Это ты толстовата? – возмутилась Лиза, с великолепным женским чутьем извлекая из всей этой белиберды рациональное зернышко. – Это что, он тебе сказал?! – грозно прорычала она, но я возмущенно заслонился ладонями: да что вы, как можно… – Ты толстовата? Да ты встань, ты взгляни на себя!
Она рывком сорвала одеяло, Женя дернулась, но я вовремя встрял, про себя в очередной раз поражаясь многочисленным Лизиным талантам, – мы подхватили и посадили Женю, великолепную женщину, вон какие бедра – а грудь! – что до меня, то я счастлив был познакомиться с ней поближе, я так и сказал. Женя дергалась и отмахивалась, хваталась за одеяло и говорила, что мы с Лизой развратные и ужасные, но тут я благоговейно поцеловал Женю в грудь, тяжелую, как гроздь винограда, в спину мне впились острые Лизины коготочки, Женя обмякла, заулыбалась, мы с Лизой улыбались в ответ, хотя мне, честно говоря, было не до улыбок. И в другую грудь я поцеловал Женю, чувствуя себя собакой на строгом ошейнике – это сзади, а спереди – исключительно благоговение.
Потом мы сидели на диване, обложившись чайными приборами, и то и дело хохотали как сумасшедшие, поливая себя и диван остывшим чаем. Наступила пора легкости необыкновенной, какая приходит порой после дикого напряжения, и все были ужасно рады чему-то, хотя непонятно чему. Чему, к примеру, могла радоваться Женя, слушая историю нашего с Лизой знакомства и двух сговоров против нее – одного на вокзале, другого на кухне? – однако ж смеялась взахлеб, возмущаясь и негодуя. Смеялась и Лиза, когда я чистосердечно каялся и описывал свои ночные кошмары; с Женей от смеха чуть не сделалась истерика. Вообще, мне кажется, вся эта история подействовала на нее благотворно. Заря, розовоперстая Эос, уже коснулась зеленых московских крыш. Мы сидели, причастные к ее сиянию, и три пары наших ног по-разному переплетались под одеялом. И я сказал, что близость между мужчиной и женщиной должна рассматриваться прежде всего как преодоление всех этих физических оболочек, замыкающих человека в себе, как слияние всех со всеми – во имя духовной близости. Женя поддержала меня с восторгом в голосе, но Лиза – ее шустрый ум порадовал меня в очередной раз – иронически усмехнувшись, сказала: