– Постучим? – предложила Таня.
– Давай! – загорелась Ксюшка; Акимов зажался и сказал, что, может, не надо.
– По разику, – уточнила Дуся.
– Без меня, – предупредил он, ускользая на выход. За его спиной девицы по разику стукнули. Звук был неживой, дряблый.
– А что с ним случилось, почему он так мало жил? – спросила Дуся, когда они вышли за ограду и пешком через Жирмунский мост побрели к рынку. По Вилии плыли круглые льдины-оладушки с сахарными белоснежными кромками, ветер рыскал по берегу лопоухим псом, шалеющим от запахов мокрой, грязной, свалявшейся бурой шкуры земли, встречные граждане тащили новенькие корзины, рамы, бочонки, основательно запасаясь для продолжения жизни, ну и вербы, конечно. Сталкиваясь, льдины под мостом шипели и наползали одна на другую, в долине реки стоял ровный шуршащий шорох, и от этого шороха, если не смотреть вниз, казалось, что река ползет и шевелится…
Шалея на весеннем ветру, Акимов рассказывал о Казюкасе все, что знал, даже несколько более. Его Казюкас был набожным, неловким юношей, чтившим книжную премудрость выше житейской. И он обладал великим даром любви – той веселой, душевной любви ко всему живому, которую древние греки отличали от плотской и называли агапе , – но земной любви не познал и был одинок, как ни один человек в княжестве. Он отвергал насилие, хотя, по факту рождения, был одним из его символов, избегал политики, стремился жить в мире с ближними и не желал им того, чего не желал себе, – невыносимого для книгочея бремени власти, богатства, знатности… За глаза его так и звали – Казюкас, словно был он не королевич из рода Ягеллонов, а какой-нибудь пастушок, болезный. И он угас, заболев скоротечной чахоткой, которую современная медицина считает одной из форм аллергии на жизнь, – угас, избранник агапе, ушел прямо на небеса. И стал символом Литвы, отказавшей верховную власть польской Короне.
Дуся шла рядом; рассказывая, он мог следить за ее реакцией, видеть ее утонченный профиль, заглядывать в ее личико не украдкой, а по праву – она сама спросила его о Казюкасе, и он не мог, при всем уважении к ней, ограничиться теми двумя-тремя фактами, которые смутно помнил. И он успел полюбить своего Казюкаса, пока дарил его Дусе.
– Агапе на канапе, – глядя на них, насмешливо срифмовала Таня.
– А вот и неправильно, ударение на втором слоге: ага́пе.
– Это уже детали, – отмахнулась она, явно забавляясь его взволнованностью. – Ты ко мне несправедлив, Акимов.
Он соображал, что сказать, пока они не расхохотались.
Ну и ладно.Они подошли к рынку с тыльной, непарадной стороны – народ выпирал за ограду, как разбухшее тесто, – условились встретиться на том же месте в случае, если потеряют друг друга, и сходу ввинтились в толпу. Акимов хватился Ксюшки, когда приперло, но та уже скрылась из виду вместе с Дусей и кричала откуда-то: «Папа, Таня, мы здесь!» – он рванул на голос, работая локтями и шагая то по ногам, то по лужам, Таня следовала за ним в кильватере; наконец настиг, вырвал Ксюшку из Дусиных рук, велев держаться его, – тут и горловину ворот проскочили, стало полегче. Их вынесло на отшиб площади, к свежесколоченной сцене, на которой, азартно топая клумпами, наяривали литовскую польку какие-то полупрофессиональные поселяне и поселянки в национальных костюмах, в соломенных шляпах и париках типа «ах, мои янтарные косы», – означало сие, надо полагать, смычку партии и народа, официальное признание властями народного праздника, который в прежние, доперестроечные годы прекрасно обходился без их признания, стало быть, без ансамбля. Впрочем, гармоника со скрипкой ярмарке не помеха, урезонил себя Акимов; не клумпы его раздражали, а власти. Тут же, сбоку от сцены, какой-то гениальный кооператор поставил трейлер, оборудованный под буфет, даже с СВЧ-печкой – во голова! – и лихо, играючи срубал башли на кофе и бутербродах; согревшись горячим кофе, поплыли дальше. Под поросячье Ксюшкино верещание миновали живой ряд с котятами и щенками, попугайчиками, хомяками, свинками, далее – монопольный ряд аквариумистов, серьезных красномордых мужчин, пасущих невольничьи стада золотых рыбок (дело, надо думать, нешуточное, на то намекала и кровяная, живая вермишель мотыля), далее – оборотистые прапорщики-отставники вперемежку с цыганами, алкоголиками, ушлым трущобным людом: ножи с наборными ручками, наборные пластмассовые браслеты для часов, трубки и пепельницы с назойливой темой рогатого-бородатого, книги – Белинский, Гоголь, Дрюон, Кочетов; гипсовые кошки-копилки, хрюшки-копилки, мопсы, психеи, лебеди, писунчики, предназначенные висеть на дверях туалетов – поганенькие такие мальчишки, – курские водяные свистки-соловушки, девятый вал, утро в сосновом бору, бессмертные деревянные орлуши с крыльями, ворованная сантехника б/у, подсвечники, бра – бры – и, конечно же, облупленные коньки-дутыши, лет двадцать пролежавшие на чердаке. Акимов, пьянея, брел по рядам, по разливанному морю ярмарочных, лубочных красот, вброд-по-колено переходя это чужое/родное море базарной эстетики, синее море со щуками и лебедями, срисованное с дешевых ковриков его детства, и знакомый с детства базарный бесшабашный азарт бил по мозгам газированной кисло-сладкой отрыжкой.
Ксюшка, сломавшись на котятах, тихо поскуливала. Он четко, дважды объяснил ей после кофе, что покупать ничего не будут – только смотреть. Смотреть глазами, трогать руками – пожалуйста; денег у них оставалось в обрез, только на еду.
– Какое убожество, мама родная… – поравнявшись с ними, сказала Таня. – А мы вчера ничего такого не видели, правда, Дусь?
– Мы просто не доходили до этих рядов. Давайте выбираться отсюда.
– Выбираться? – Акимов удивленно взглянул на Дусю и ненароком зацепил взглядом такие гипсовые отливки и такие всклокоченные, с такого ураганного бодуна рожи производителей за прилавком, что… – Ой, девушки… Вот так и стойте, не оглядывайтесь. Это не для слабонервных.
Они обернулись раньше, чем он договорил.
Овальные раскрашенные отливки изображали мерзкого изумрудного котяру с вызолоченными усами и похабным грязно-розовым бантом на шее. Прыгающая надпись поверх ублюдка латинскими буквами извещала: kotikas. Аналогичная тварь, только розовая и безусая, именовалась piosikas.
– Это уже цинизм, – определил Акимов. – Не желаете п р и о б р е с т ь?
– H-нет… – призналась Таня.
– А жаль, я бы… Друг, почем опиум для народа?
– Прошу трешку, – сообщил друг, просияв нахальной, со свежевыбитым зубом улыбкой. – За два с полтиной отдам.
– За два, – уточнил подельщик. – Бери, не пожалеешь – красиво!
– За рубль взял бы, – согласился Акимов. – Обе.
– И сдачи червонец, да? Широко живешь, парень.
– Смотри, пожалеешь, – предупредил первый. – Скупой платит дважды.
Тут уж и девицы развеселились.
– И не стыдно вам искусством торговать – при детях-то? – съязвила Таня.
– Гуляй, сестренка, – сказал подельщик, теряя к ним интерес. – У вас своя свадьба, у нас своя. Выпить хотите?
– Tikras rusiškas biznis, – заметила проплывавшая мимо дама; Акимов, посмеиваясь, потащил девиц дальше, в эпицентр ярмарки.
– А что она сказала? – допытывалась Таня. – Что это и есть русский бизнес? Так ведь правду сказала…
Он не успел ответить, потому что хватился Ксюшки, и тут же услышал сбоку ее звонкое причитание:
– Пап, ну папочка, ну купи, пожалуйста, ну только это!.. – она прилипла к прилавку, за которым старушки торговали иконками, четками, крестиками, длинными леденцами-сосульками и фигурными пряниками: лошадки, зайчики, петушки, хрупкие рассыпчатые сердечки, похожие на подушечки для иголок, свежеиспеченные сердечки, облитые разноцветной глазурью…
– Давайте я, – не выдержала Дуся. – Выбирай, Ксюня.
Та, оглянувшись на папу – Акимов кивнул, – набросилась выбирать: два леденца, лошадку, зайчика – нет, лошадку не надо, лучше сердечко, вон то, розовое. Дусиных двух рублей не хватило, он полез за мелочью, но Таня опередила. Эх, подумал Акимов. И пусть, подумал он. Ладно.
– А зря ты не купила отцу piosikas’a и kotikas’a, – сказал он Тане, пробираясь с Ксюшкой за руку через завалы бочек, корыт, связки корзин и лукошек – отсюда, с изделий зимних хуторских промыслов, только и начинался Казюкас как таковой. – Я говорю, он был бы в восторге от такого подарка!
– Ой, да ты что, – отмахнулась Таня, – он бы нас с Дуськой из дома выгнал!.. У него совсем другой вкус!.. А где Дуська?
– Вон, впереди, – он даже в толпе без труда выделял Дусю: она разглядывала художественное плетение узлов, последний писк моды под названием макраме; макраме, канапе, агапе, на второй слог. – А зря, зря… Хорошие люди шестидесятники, но страшно далеки они от народа!
– Я так не считаю.
– А зря, зря… – бездумно бубнил Акимов, не слыша себя, шалея от давки, от гомона и напора толпы.
Их несло в эпицентр ярмарки, в самое сердце Казюкаса. Вокруг нахваливали товар, созывая ротозеев и покупателей, чуть ли не в открытую пили и единожды в году зашибали большую деньгу студенты Школы искусств и Художественного института: глина, фарфор, керамика, кожа, янтарь, металлы, фенечки на любой вкус – серьги, броши, сумочки, кошелечки – с ума сойти! – а еще дальше хиппари, торгующие нецке и колокольчиками, красиво пели под гитару и флейту. На сто тысяч народу – ни одного милиционера в форме, сообразил вдруг Акимов. Базарная воля кружила голову – а другой в этой стране и нету, подумал он: базарная да воровская. Сто тысяч народу свободно и радостно оттаптывали друг другу ноги, мерзли и обрывали друг другу пуговицы на скользкой, грязной рыночной площади, весело торговались, приобщаясь к азарту приобретательства, к роскоши грубовато-сердечного, доброжелательного общения; даже клянченье милостыни, даже воровство казались здесь не сказать законными, но вполне традиционными промыслами – и редкое, удивительное чувство раскрепощенности, осмысленности происходящего, не свойственное прочим формам массового волеизлияния граждан, бродило в этой праздничной разноязыкой толпе, похожей на оттаявший муравейник. Какие-то молодые люди в страшных языческих масках прибавляли оживляжу, шныряя по рядам с трещотками, дуделками и свистелками, – за маской Акимов углядел напряженное, сведенное судорожным весельем лицо. Далее шли бесконечные ряды ритуальных верб – черное, зеленое, золотистое, розовое – засушенные цветы и колосья, опрятные засушенные старушки, а между ними – кришнаиты, тропические бабочки с разноцветными Бхагавадгитами: харе Кришна, харе Кришна, Кришна-Кришна, харе-харе…