– Ты что-то хотел сказать?..
Я молча отрицательно мотаю головой (ученый же, елки-палки!), и тут мой бес, язык мой, выскакивает как на пружинке – показываю на уцелевшее яйцо и говорю:
– Яичко-то не простое… Интересно, что будет, если такое съесть?..
Во-во. Ладно, не будем о грустном, рассказываю дальше. Мы уже книжный магазин миновали – в том доме, где жил Илья Григорьевич Эренбург, – как кто-то трогает меня сзади за локоток. Оборачиваюсь – гражданин при шляпе. А я его даже не признал сразу, подумал, человек время хочет узнать или как пройти к Мавзолею. А он буравит меня своими глазками и что-то про шляпу – нет, соображаю, не в Мавзолее дело, другой уровень амбиций у бедолаги.
– Ты зачем сказал: «Шляпу сними»? – спрашивает, а самого аж трясет. – Что, шляпа не нравится?
– Да ладно, – говорю. – Тоже мне, невидаль. Схимчистить, конечно, не помешало бы, но опять-таки дело вкуса. Полностью на ваше усмотрение, ради бога.
А он опять – почему да зачем, да что я хотел сказать, да по какому такому праву задеваю нормальных прохожих дурацкими замечаниями… Бог мой, да откуда ж мне знать, когда я сплошной язык без мозгов? Я, мил человек, – высказывание, ретранслятор (опять ты что-то ляпнул, оболтус, понял я по глазам Еремы), все претензии к партии, правительству и дражайшей половине, а мы тут пешком по Тверской воздухом дышим…
– Я тебе не товарищ и не мил человек, понял? Ты что думаешь – если у меня на голове шляпа, а у тебя дырка от бублика, так ты царь природы и гегемон?
– А вы, собственно, почему позволяете себе тыкать моему товарищу? – вмешался Ерема, неодобрительно слушавший нас обоих.
– А еще интеллигент и при шляпе, – ввернул я не без паскудинки в голосе.
От этого тертого-перетертого, негодного даже для эстрадных пародий определения владельца головного убора передернуло, как от полновесной затрещины, – он отшатнулся, заозирался, увидел запруженную ментами Тверскую (через каждые двести метров стояли гаишники в парадной форме) – и, похоже, чрезмерно вдохновился демонстрацией порядка в датской державе.
– А вот сейчас обоих в милицию, – пообещал он. – Чтоб знали. Это вам не Бескудниково, в конце концов…
– В милицию? – удивились мы. – За что, мил человек?!
– А за все. Обрыдло ваше хамство, ребята. Пусть вас милиция перевоспитывает. Хватит.
– Пойдем, Саша, – сказал я, теряя интерес к собеседнику. – Видишь, человек не в себе…
Мы пошли, но обидчивый человечек явно задумал урезонить нас по полной программе. Он то забегал вперед, то семенил рядом, всем видом показывая, что не просто так семенит, а препровождает нас к близстоящему милиционеру, при этом еще и лопотал что-то мстительное, а маленькое личико под шляпой пылало такой отрешенной, такой, я бы сказал, бездарной ненавистью, что вызывал он сочувствия не более, чем ночной комар, звенящий над ухом: «Мы с тобой одной крови, ты и я»… Поравнявшись с пасущимся на проезжей части гаишником, он с комичной решимостью заступил нам дорогу; делать нечего, ветеран психологических войн проснулся в Эргали Эргалиевиче (это во мне) и профессионально перехватил инициативу у недотыкомки.
– П-шли, – сказал я, пихая его к гаишнику. – Ты этого хотел, Жорж Дондуков. Р-разрешите обратиться, товарищ сержант?
Сержант, оборотившись, увидел именно то, что следовало: некто, пылая негодованием, подталкивает к нему ошарашенного человечка в шляпе.
– Старшой, урезонь этого фраера в шляпе. С ним как с человеком, а он чуть портфелем по коленке не врезал. Ответишь, говорит, за мелкое хулиганство. Видал, как щерится? Скоро совсем на голову сядут – хоть на улицу не выходи из-за этих приезжих! Откуда ты свалился на нашу голову, товарищ дорогой? Ты хотел в милицию? Вот она, в парадной форме при портупее! Отвечай, когда тебя товарищ сержант спрашивает!
– Товарищ сержант, это же типичное наглое хулиганье! Я иду себе спокойно…
– Куда идете? – переспросил сержант.
– Иду себе спокойно домой…
– А вы куда?
– Я – в Елисей, куда еще…
– Вот и идите себе в разные стороны. А разбираться хотите – вон туда, в отделение. У меня гострасса, а не детсад.
Мы вернулись к Ереме, скромно скучавшему на обочине.
– Тогда в отделение, – каменея лицом, заявил недотыкомка.
– Перебьешься, – ответил я. – Слушай, Сань, что делается с народом, а? Можешь объяснить?
– Запросто, – ответил Ерема. – Сделай дяде ручкой.
И сам галантно развел руками:
– Сожалею, но мы очень спешим. Извиняйте, что без скандала, но…
Тут недотыкомка, недослушав Ерему, метнулся к проходившему мимо солидному штабному военному (майору артиллерии, если не ошибаюсь) и попросил помочь препроводить куда следует хулиганов. Майор, оглядев хулиганов сверху, строго поинтересовался, в чем дело, но те в полнейшем смущении искренне отвечали:
– Понятия не имеем, товарищ майор. Тут какая-то клиника, если не хуже. Разве может нормальный человек, наш человек, так реагировать на дружелюбную шутку? Тут что-то не так.
Наконец меня осенило.
– А что у вас, собственно говоря, в портфеле? – спросил я у человечка в шляпе.
– В каком смысле?
– В дословном. Можете показать, что у вас в этом так называемом кейсе?
– С какой стати?
– А вот с такой, что сейчас мы все вместе пройдем в отделение и при понятых, при товарище майоре откроем ваш кейс. И посмотрим, с чем вы пожаловали к нам в Москву, дорогой товарищ со странными манерами.
– А для начала потрудитесь предъявить документы, – авторитетно выдал Ерема; что-что, а эту сочную фразу он даже ночью с бодуна мог произнести без запинки.
– Я?!
Истец едва не задохнулся от изумления, потом пожаловался:
– Нет, вы слышите?!. Совсем обнаглели!
Майор, оглядев всю компанию, высказался в том смысле, что мы не там и не так резвимся, а ежели у гражданина претензии, следует обратиться к милиции, – после чего, указав на уже востребованного нами гаишника, проследовал вниз по Тверской.
– Съел? – спросил я у истца. – Ну что, Саня, будем разрабатывать резидента или отпустим с миром?
– А разве у нас не выходной?
– А медали, Сань? А портреты в газетах?
– Эрга! – с чувством произнес Ерема. – Мы с тобой что – за награды работаем?
Да я и без него знал, что работаем мы не за награды.
– Эдак в один прекрасный день без Днепрогэса проснемся… Хоть бы документики срисовать, а?.. Ладно, как скажешь.
И пошли мы, бросив назойливого шпиона на произвол судьбы, но, похоже, накушался он этого произвола вдосталь, изнемог и восстал; не успели мы миновать Елисеевский, как он опять нарисовался и заступил нам дорогу – унылый маленький человечек с закипающим котелком под шляпой.
– Что, плюнули и пошли? – он с трудом говорил, бедолага, столько накипело всего. – Думаете, все так смешно и просто? На себя посмотрите – э-э, да что с вами говорить, вас учить надо!.. Так вот, ребята. Это вам будет маленький урок от меня. Урок раз-навсегда. Чтоб не повадно было. Понятно?
– Вот она, интеллигенция, – пожаловался я Ереме. – Сразу не дашь по шее – сама норовит на шею сесть… Может, еще не поздно, а?
Ерема поморщился и сказал, что надоел ему этот фрукт хуже горькой редьки. А фрукт, услышав про «дать по шее», заюлил, стал цеплять прохожих и взывать к их сознательности, дабы помогли окоротить хулиганов. Наиболее сознательные и впрямь притормаживали, поглядывая в нашу сторону с нарастающим неодобрением: скандалист упирал на солидарность «приличных людей», а таковыми почитали себя едва ли не все, оказавшиеся в зоне притяжения Елисеевского магазина. Вот оно, влияние среды. Дело принимало неправильный оборот.
– Хватит баламутить, – сухо сказал я, беря кляузника под локоток. – Пройдемте, гражданин. Извините, товарищи.
Тот задергался, вырывая локоть.
– Это куда его? – заволновались сочувствующие. – Куда «пройдемте»?
– Отпусти руку! – вопил задержанный.
– Вы, кажется, собрались в отделение? А где оно, знаете? Так вас проводить или сами пойдете, ножками?
– Отпусти, ты!..
– Отпущу, если вы не будете цепляться к прохожим. Обещаете?..
Фрукт вырвался, стал отряхиваться и фыркать, как дикий кот.
– Попрошу следовать за нами, – сказал Ерема. – И без глупостей, пожалуйста.
– Куда следовать? – спросили двое молодых людей из числа сочувствующих, подозрительно оглядывая нас с Еремой.
– В 108-е отделение милиции, – охотно пояснил я. – Вон туда, на ту сторону, за кафе «Лира». И вас попрошу пройти с нами, молодые люди, в качестве понятых. Пройдемте, товарищи. Саша, приглядывай за гражданином.
– За мной не надо приглядывать! – запротестовал виновник нечаянного торжества законности. – Приглядывать надо за вами, за обоими!
– Очень хорошо, – согласился я благодушно (естественный расслабон после удачного задержания). – Молодые люди будут приглядывать за нами, мы за вами, только давайте без пререканий. Сюда, пожалуйста.
Маленькой толпой мы спустились в подземный переход под Тверской. Свидетелей за нами увязалось аж четверо: двое приличных парней, строго и с явным предубеждением поглядывающих на нас с Еремой, и стройный мичман в парадной форме, на котором висела сгорающая от любопытства приятная молодая особа лет двадцати.
– Собственно, не совсем понятно, что происходит, – опомнился в переходе один из свидетелей. – У вас что, тоже какие-то претензии к гражданину?
Я хмыкнул и даже притормозил, хотя, разумеется, не терпелось поскорей попасть в отделение.
– Саша, у нас есть претензии к этой невинной овечке?
– Ты сам… алкаша! Два алкаша пара! – парировал недотыкомка.
– Успокойтесь, гражданин, – урезонил его Ерема. – Невинной овечкой мой товарищ назвал вас исключительно в ироническом смысле, отнюдь не имея в виду умалить тяжесть содеянного…
А я тем временем обрабатывал мичмана:
– Когда нормального советского человека поддразнивают: «Дядя, достань воробушка!» – а он в ответ достает пушку и начинает палить по воробьям или по пацанам – это что, адекватн