ая реакция? Нет? Вот и наш объект по реакциям никак не укладывается в параметры нормального советского человека. Притом, заметь, категорически отказывается показать содержимое кейса. Но ничего. В отделении, при понятых откроет как миленький.
– Вы что, хотите сказать, что…
Парни резко притормозили, а гляделки юной особы, висевшей на мичмане, зажглись таким неистовым любопытством, что под землей просветлело.
– Именно это я и хочу сказать, – подтвердил я, грустнея лицом от несовершенства мира. – Именно это.
– Да он и по-русски-то не умеет толком!.. – брезгливо ввернул Ерема. – Ругательствам обучили, а обыкновенным оборотам вежливости не сочли нужным. Плохие у вас были учителя, товарищ не знаю кто. Никудышные.
– Кого вы слушаете?! Это же обыкновенные наглые алкаши!
– Да-а-а… – посочувствовал Ерема. – С изобретательностью, прямо скажем, не густо…
– Далее последует заявление, что это не его портфель, – пояснял я провожатым. – Разумеется, он подобрал его на улице и нес в стол находок.
Парни растерянно смотрели то на нас, то на недотыкомку. Похоже, им совсем расхотелось сопровождать нас в отделение.
– А от кого это, извините, так странно попахивает?.. – пошептавшись с мичманом, спросила девица.
– Попахивает от нас, – с горечью признался я, для убедительности помахав пакетом с бутылкой. – Мы ж на работе. Приходится, знаете, и в ресторанах сиживать, пока отлавливаешь всякую шушеру.
– И под заборами валяться, конспирации ради…
Это уже у недотыкомки прорезалось чувство юмора.
– А ты говоришь – плохие учителя, – хмыкнув, возразил я Ереме. – Нет, Александр Викторович, учителя у нашего фигуранта были профессионалы. Только здесь, господин хороший, ваши фокусы не пройдут. Вы по-прежнему настаиваете, что портфель не ваш?
– Нет, конечно! То есть… Как не мой? Мой, конечно! Вы что, с ума сошли?
– Ах, теперь уже ваш! Очень хорошо! Запомните, товарищи, этот трогательный момент истины: наконец-то задержанный признал, что кейс принадлежит ему и только ему…
– Кому вы головы морочите? – изумлялся задержанный. – Кого вы слушаете, товарищи?!
– А почему бы вам, действительно, не показать товарищам свой портфель? – неуверенно предложил один из парней. – Если у вас все в порядке, то покажите – и дело с концом…
– Вы с ума сошли?! С какой такой стати я шантрапе какой-то…
– Тогда не знаем, – сказали парни, неуверенно переглядываясь. – Как-нибудь разберитесь, что ли…
– Вас, собственно, никто еще не отпускал, молодые люди, – строго предупредил Ерема.
– Вы что, совсем?!. – заорал скандалист. – Пусть они сперва покажут удостоверения, при чем здесь мой кейс?!
– Хотелось бы, действительно, взглянуть на ваши удостоверения… – как-то вяло, не по-военному отреагировал мичман.
– А что, на флоте нынче не по уставам живут? Может, еще и табельным оружием помахать в нетрезвом виде? – я опять зачем-то помахал пакетом (уж больно не вписывался он в образ). – Шучу-шучу, мичман, не дергайтесь. Вот дадите в отделении подписку о неразглашении, тогда и с документами ознакомитесь. Ладно, хватит. Попрошу, гражданин – меньше слов, больше жизни, больше движения. Только не надо орать на всю улицу, что вас незаконно задерживают. У нас, как известно, произвола нет – видите, сколько набралось понятых?
Парни, посовещавшись, высказались в том смысле, что тоже имеют право не идти, раз мы не показываем удостоверений.
– Это уж как вам подсказывает ваша гражданская совесть, – ответил Ерема, мрачнея. – Приказать не можем, это факт.
– Да и вообще непонятно, что тут у вас происходит, – бормотали парни, с тоской оглядываясь на выход.
– Ладно, ребятки, можете идти, – распорядился я, дабы не затягивать эпизод. – Только имейте в виду: если понадобитесь, мы вас из-под земли достанем. Ты фамилии свидетелей записал?..
Не дослушав, свидетели пулей выскочили из перехода.
– Вот они, гражданские, – посетовал я, обращаясь к мичману и его спутнице. – Никакой сознательности. Пойдем, мичман. Пойдемте, гражданочка. Зафиксируем акт задержания – чтоб потом не говорил, что кейс не его. Это часа на два, не больше.
– А нельзя прямо здесь посмотреть, что там у него в кейсе? – спросила девица.
Я развел руками и объяснил, что нет, к сожалению, такого закона, чтобы вот так, в переходе, потрошить портфели у первых встречных.
– Это же провокация! – осенило наконец недотыкомку. – Это грубая, наглая провокация! Я умоляю вас, не уходите, товарищ военный! Они же нарочно! Они же…
– Только не надо так непристойно орать, гражданин задержанный, – с укоризной сказал Ерема. – Конечно, мы не из органов, а так, шпана, нагло требующая доставки в отделение. Попрошу, однако, прибавить шагу, пока эта версия не выветрилась из вашей извилины. И вас, товарищи…
Мы стали подниматься на улицу. На ходу я просвещал мичмана и его спутницу:
– Придуривается довольно ловко, причем обратите внимание: не убегает и не оказывает физического сопротивления. А что сие значит? А значит сие, формальным образом, что задержанный без сопротивления, фактически добровольно проследовал в отделение. И как только его припрут, тут же потребует рисовать ему явку с повинной… Да, мой сладенький?.. И фактически мы не имеем права отказать ему в этой последней ложке компота…
Недотыкомка злобно пыхтел, поднимаясь по лестнице.
На темной, заметно опустевшей улице нам было направо – но мичман, попридержав под локоток свою активную спутницу, направо не захотел.
– К сожалению, товарищи, вы не совсем по адресу, – пробормотал он. – У нас через час поезд, так что никак. А вы, – обратился он к недотыкомке, – показали бы им свой портфель, да и дело с концом…
– Это как прикажете понимать, мичман? – спросил я, переглядываясь с Еремой: похоже, мы одновременно почувствовали укол стыда за орденоносный Северный флот.
– Какой поезд – мурманский? – отрывисто спросил Ерема.
Мичман кивнул.
– В каком вагоне едете?
Мичман замялся, девица взглянула на него и быстро соврала:
– В третьем!
– Тогда сделаем так, – распорядился обнаглевший Ерема. – В Вологде к вам подсядут, на ходу срисуют протоколы с вас и с вас. Понимаем ваши обстоятельства и не задерживаем… Привет Северодвинску!
И остались мы на углу Тверского бульвара и улицы Горького одни. Совсем одни. Без свидетелей.
– Что ни говори, Саша, а народец пошел какой-то квелый, – посетовал я, закуривая. – У них на глазах шпиона ловят, а им хоть бы хны. Сигаретку не желаете?
– Не желаю, – отрезал подозреваемый.
– А что желаете? Может, разопьем мировую?
– Очень желаю понаблюдать, как вы будете хорохориться в отделении, – таков был ответ.
– Какое у вас извращенное любопытство, – сухо заметил Ерема, поглядывая в блаженную лиловую темень Тверского бульвара. Там было много хороших, пустых, длинных скамеек. Их не было видно отсюда, но мы их видели. – Я полагаю, урок закончен.
– Струсили, да? – спросил недотыкомка с каким-то истерическим, крысячьим злорадством.
Мы с Еремой переглянулись.
Лучше бы он этого не говорил.
– Просто мы очень не любим ходить в милицию, – пояснил Ерема, а недотыкомка хмыкнул и пробормотал что-то типа «оно понятно». – Поэтому у нас к вам маленькая просьба. Так, для спокойствия души. Мой товарищ, понимаете, он такой любопытный и беспокойный, ни за что теперь не уснет… В общем… Не могли бы вы… вот прямо сейчас, без формальностей, показать, что там у вас в вашем идиотском кейсе?
– Смеетесь?! – недотыкомка вскинулся, как ужаленый, и все, что там было под шляпой, оскалилось и побагровело.
– Шутки в сторону, – возразил Ерема. – Или здесь, или в отделении.
– В отделение! – воскликнул несчастный. – Немедленно! Прямиком!
– Вперед! – скомандовал Ерема загробным голосом, мы подхватились и двинулись, рассекая бульвар, по направлению к знаменитой некогда «Лире» – туда, где теперь сияет своими стеклами не менее знаменитый «Макдоналдс». На злобном азарте влетели во двор, под арку – а там, во дворе, бил дежурный свет из распахнутых дверей отделения, маячили силуэты покуривающих ментов – и как-то не верилось, что это мы сами, по собственной дурости летим к ним на огонек. Сами, не под конвоем, проходим последние пятьдесят метров, отделяющие нас от крашенных синей краской казенных стен, от ржавых, но толстых решеток родного 108-го… Да еще при оружии, то бишь с фауст-патроном портвейна. Это уже перебор, подумал я, вспоминая непрошибаемый апломб мента-белоруса, оравшего на меня в отделении неделю назад. Угашайса, таварыш сяржант. Вот зараза…
…Неделю назад меня повязали неподалеку отсюда, в Настасьинском переулке, в одном из домов, отселенных как раз в преддверии Олимпиады. У Вальки, первой моей жены, был приятель по фамилии Лобасов – небольшого росточка, очень такой общительный и веселый горбун, неведомо сколько лет преподававший в общаге МЭИСа начальный курс фарцовки, основы диссидентства и введение в совместное проживание всех со всеми. Работал Лобасов сторожем в храме на Козьем Вражке и, по общительности своей, душевно дружил с тамошними старушками – теми еще, надо сказать, старушками: знаменитыми писательскими вдовами, актрисами больших и малых театров, легендарными любовницами полководцев, тиранов и прочими интересными прихожанками от семидесяти и старше. Прихожанки регулярно снабжали Лобасова разного рода дефицитом – от безобидного зеленого горошка до импортных шмоток на реализацию и тамиздата. Вот на квартире одной из них, отселенной в Чертаново, он и обосновался на лето. После переезда вдовы оставался какой-то хлам, какая-то мебель красного дерева, которую предполагалось продать, – Лобасов подрядился ее сторожить с немалой выгодой для всех нас. Имелось в виду устроить в центре Москвы литературный салон со зваными вечерами и чтением стихов при свечах (электричество в доме уже отрубили) – однако по лобасовским представлениям о рае как об общежитии без вахтера салон довольно быстро превратился в салун. Аура отселенной шестикомнатной коммуналки была такова, что башня из слоновой кости практически не возводилась, а дом свиданий легко; поначалу к Лобасову и впрямь повалили любители литературы, но очень скоро их потеснили и выжили профессионалы по части превращения отселенных квартир в притоны.