Но не это было самым страшным в картине разрушения. Да, я видел убитых, и убивал сам. Да, я знал, что не белые были главным бичом в Африке, а сами черные, постоянно враждовавшие между собою, совершающие грабительские набеги друг на друга, иногда с ненужной жестокостью, и даже, наверное, не иногда, а почти всегда, за редким исключением.
Так было и сейчас. В разных местах валялись убитые старые женщины, маленькие дети, верхом жестокости были оторванные головы у мужских трупов и, скорее всего, унесённые с собою. Одно из тел, видимо, принадлежавшее местному вождю, висело на дереве распятым, с вскрытой грудной клеткой, откуда было вырвано сердце и печень, и, скорее всего, съедено.
В этом местные туземцы не отличались оригинальностью. Похожие поступки совершали и дикари на островах в Тихом и Индийском океане. И даже японские генералы не чурались съесть сердце храброго врага, как для устрашения, так и для повышения собственной значимости в глазах подчинённых и сослуживцев.
Мне же было просто противно. Остальные, увидев эту картину жестокости и надругательства, стали яростно кричать, и сами собой собрались в круг, исполняя боевой танец, завывая на разные лады, и доводя себя до бешенства.
Я не мешал им, проверяя, легко ли достаётся револьвер, и как быстро я смогу снять свою винтовку из-за спины. Наконец, круг распался, и обе колонны, заново построившись, без всякого моего приказа, побежали вперёд, задав такой бешеный темп, что я с трудом поспевал за ними, несмотря на свою огромную физическую выносливость.
На флангах и впереди, по-прежнему, бежали наши разведчики, преследуя и высматривая врага. Через полчаса, впереди послышались радостные крики. Воины племени креш были обнаружены.
Словно стая акул, почуявших кровь, мои подчинённые бросились бежать, взвинтив темп до немыслимых пределов. Моя гордость вождя была уязвлена, и, хоть я не испытывал тех чувств, что испытывали они, всё-таки смог догнать голову колонны, и бежал сбоку, пытаясь увидеть происходящее впереди, и принять необходимые меры заранее, перед тем, как мы окунемся в бой.
Вскоре мы увидели, бежавших обратно, наших разведчиков, во главе с Яриком. Добежав до меня, он рассказал, что негры из племени креш, обнаружив погоню, разделились. Меньшая их часть стала уводить несчастных пленников дальше, а большая, состоящая из одних воинов, осталась прикрывать отход.
По его словам выходило, что противников было около двухсот, может быть, чуть больше, а нас было всего восемьдесят человек. Но, нам не привыкать сражаться с превосходящими силами противника, и я приступил к перестроению своих, рвущихся в бой, воинов.
Особо мудрствовать я не стал, и перестроил шеренги воинов в шахматном порядке. Сам же встал сзади, держа «там-там» в руках. Фланговые небольшие отряды мелькали на периферии моего зрения. По моему знаку, они втянулись в общий строй.
Таким порядком мы двинулись вперёд. Нас уже ожидала организованная толпа дикарей с разукрашенными, хоть и уродливыми, но гармоничными для их тел, узорами. Особенно они постарались украсить свои дикие рожи, и так не блиставшие никакими достоинствами, кроме присутствия фаланговых косточек в плоских носах.
Из одежды на них была только краска на чёрных, как вакса, телах, их половые члены были засунуты в футляры из высушенных тыкв, рогов и кожи домашних животных, ну, собственно, и всё.
Вооружены они были более разнообразно, чем одеты. Почти у каждого был лёгкий щит, сделанный из тростника, или бамбука. Некоторые даже были обмазаны глиной, или укреплены кожей. Из оружия были лёгкие копья, самой разнообразной формы: и гарпунного вида, и с зазубринами, и с ровными широкими лезвиями, как у мясницких тесаков. В оружии ближнего боя превалировали разнообразные дубинки, как объяснимого вида, так и совершенно не объяснимого, всем своим видом указывая на извращённую фантазию своих создателей.
И вся эта организованная толпа стояла перед нами, и, потрясая своим убогим, но от этого не менее опасным, оружием, кричала и вопила. К тому же, увидев, что их намного больше, чем нас, противники воодушевились, и, по команде своего военного вождя, начали осыпать нас стрелами, чтобы потом напасть.
В ответ мои лучники открыли аналогичную стрельбу, начав забрасывать их стрелами в ответ. Враги стали нести ощутимые потери. В основном, за счёт того, что наши стрелы пробивали щиты и попадали в тела тех, кто за ними прятался.
Подпрыгивая от нетерпения на месте, вся масса воинов креш, бросилась в атаку, издавая громкие крики ярости, и пытаясь нагнать на нас ужас. Конечно, мы так испугались, так испугались, что аж бежим назад, высоко подкидывая ноги, и сбрасывая всё лишнее из организма, отбивая им обоняние.
На самом деле, конечно, как мне, так и моим воинам, было глубоко наплевать на их дикое очарование ужасом. Да, к тому же, мы не в бане, чтобы меряться громкостью издаваемых криков, пуков, и длиной мужского достоинства (для кого это было действительно важно).
Мои ладони издали барабанную дробь на тамтаме, а следом – два сильных удара. Это была команда первой шеренге метнуть дротики. Миг, и кучка пилумов влетела в бегущий строй врагов. Полетели на землю тела, с вонзившимися, на всю длину лезвия, дротиками. Воздух сотрясли крики боли, стоны раненых, и крики ненависти от ещё живых.
Вторая барабанная дробь, и снова два сильных удара подали команду выдвинуться второй шеренге на линию огня. Сжались сильные чёрные ладони на грубом древке дротика. Тугие узлы тренированных мышц напряглись и, сократившись, выпрямились, послав навстречу врагу смертоносную сталь.
Острые жала дротиков, или сулиц, по-русски, вонзились в тела врагов, впившись в разные места, разрывая мышцы, кожу, дробя и ломая кости, пробивая горло и лёгкие. Кто-то был убит на месте, кто-то, завывая от нестерпимой боли, катался в красной пыли африканской саванны, зажимая рану на теле рукой.
Но это не испугало враждебное дикарское племя. Неся потери, завывая и ругаясь на своём языке, они бежали, выставив перед собой копья и прекратив обстреливать нас из своих слабых луков. Тем более, это было бесполезно. Все мы были надёжно укрыты щитами, и не понесли от их огня никаких потерь.
Третья барабанная дробь, а вслед за ней три сильных удара, послали обе шеренги, стоявшие в шахматном порядке, на соединение в одну линию. А две пятёрки воинов, вооружённые винтовками, выбежали на фланги моего строя и открыли беглый огонь по дикарям.
Но, как, беглый, какой смогли. Из-за слабых навыков, страха перед стреляющей палкой, не понимая основ стрельбы, они не смогли нанести большого урона наступающим, или, хотя бы, отпугнуть их, что было скверно.
Вся толпа дикарей обрушилась на мой строй с разбегу, не считаясь с потерями. Всё-таки, их было больше, и они старались задавить нас массой. Но, мои воины не были трусами, да ещё и горели местью за убитых соплеменников, и достойно встретили всю эту массу отчаянных воинов.
Передо мною встала дилемма. Впереди колыхался строй моих воинов, сдерживая наступательный порыв воинов креша. Фланговые стрелки оказались бесполезны, и теперь откатывались далеко в стороны, стараясь оторваться от преследующих их дикарей.
Стрелять через головы моих воинов я не мог. Многие их них были выше меня, и я не видел врагов, опасаясь попасть в своих. Бежать на фланг было уже поздно, это могло посеять панику среди моих воинов, не понявших манёвра. Оставался последний вариант – вступать в бой самому, и без огнестрела. Этот вариант был самый худший.
Решившись, я снял из-за спины винчестер, и бросил его на землю, Луиша рядом не было, как и кота. Их я оставил охранять оружие. Затем я вытащил из мешка маленький сосуд из пустотелой тыквы. В нём была одна микстура, случайно получившаяся у меня, в результате одного из экспериментов. Микстура берсерка, так я её назвал. Она давала прирост неконтролируемой агрессии и бешеной ярости, в чём я мог лично убедиться, подлив ее одной тётке, которую потом успокаивали три воина, и то смогли это сделать, лишь когда связали.
Глотнув сильно разбавленный концентрат, я стал бить в тамтам, доводя себя до необходимого состояния, попутно подавая своим примером дополнительный импульс ярости своим воинам, потерь которых я не мог больше допустить.
Вскоре в голове зашумело, мысли стали путаться, а глаза заливать кровавая пена ярости. Еле сдерживая себя, из последних сил, я крикнул – «В стороны».
Вытащил свой старый медный хопеш, и, подняв его над головою, ринулся в самую гущу битвы. Ярость клокотала в моей груди, пробиваясь глухим звериным рычанием сквозь стиснутые зубы.
Мои воины раздались в стороны, пропуская меня. Хопеш, как топор смерти рухнул на оскаленную пасть врага, разрубив её напополам. Его мозги брызнули мне в лицо. Мотнув головой, стряхивая с себя брызги серого вещества, слизь и кровь, я нанёс следующий удар, и раздробил плечевой сустав другому дикарю.
Машинально прикрыл левый бок щитом. Снова ударил, бессознательно закрылся щитом, и опять ударил. Почувствовав, что мне неудобно, бросил хопеш, и, подобрав обломок копья с длинным и широким лезвием, стал орудовать им, рассекая грудные клетки, вспарывая животы, прокалывая горло и отрубая неосторожные конечности, что старались попасть в меня, сжимая при этом острую сталь.
В меня, наконец, попали копьём, потом ещё раз, но я не чувствовал боли. Копейщика, что посмел продырявить меня, я ударил щитом, свалив с ног. А потом, наступив ему на голову, ногой, обутой в грубый, кожаный сандалий, отрубил его голову одним ударом обломка копья.
Наконец, прорубив целую просеку в рядах врага, я добрался до их вождя и смог насладиться боем с ним один на один. Чем-то он напоминал меня, такой же высокий и сильный, он мощно рубил своим мечом, словно вышедшим из фильма по мотивам книги Толкиена, и больше подходил бы для урук-хаев, чем для людей, пусть и чернокожих.
Его лезвие, в начале прямое, на конце расширялось, наподобие секиры, и имело два обоюдоострых конца, загнутых вниз. Этим мечом он смог уже изрядно порубить щиты моих копейщиков, и, возможно, ранить или убить кого-то из них. Осознание этого добавило мне ярости. А кровавая пелена совсем затмила мой, зачахший в условиях Африки, мозг.