– Ладно… мужик, давай с тобой договариваться. Ты всё равно умрёшь…
– Так вот, если ответишь на мои вопросы, то умрёшь с горячей пулей в своём, не менее горячем, сердце, если же нет – то… «Видишь вон то дерево», – показал я ему на отдельно стоящий инжир, росший недалеко от дувала.
Тот быстро закивал головой.
– Ну, так вот, я повешу тебя на нём. Да, и не вниз головой, не обольщайся. За шею удавлю…. понял?
Взглянув в мои глаза, он всё понял, и его глаза резко потускнели, а сам он стал бормотать вслух религиозный бред, пытаясь стать мучеником. Нет, мне такой коленкор нужен не был, извини, …брат. Достав бутылочку с ядом, я популярно объяснил ему, что сейчас его подлечу, парализую, а потом скормлю живого, диким зверям, если он откажется мне отвечать. Это его проняло, и он стал отвечать на мои вопросы.
– Ты кто?
– Младший визирь Аль-Максума.
– Оооо, так ты Аль-Максума знаешь.
– ?!!!
– ОН мой кровник.
– !!!
– Ага, где он сейчас? В городе?
– Нет, его вызвал махди Абдаллах, в Хартум, вместе с войском.
– Вот же, б… Ну как так….? Как? Сука… бл… гадство.
Я продолжал материться, ещё минут пятнадцать, а визирь со страхом смотрел на, беснующегося в ярости, с пеной на губах, чёрного дикаря. Закончив материться и беситься, я посмотрел на младшего визиря недобрым взглядом, достал револьвер, отщёлкнул барабан, вынул из него четыре пустые гильзы.
Задумчиво посмотрел на оставшиеся два патрона, потом на визиря. Снова на револьвер. Достал недостающие патроны, заполнив ими пустующие каморы револьвера. Закрыл барабан, задумчиво раскрутил его несколько раз.
Ладно, нечего тратить патроны. На тебя, сволочь, даже пули жалко. Но, я ведь обещал. Эх, что не сделаешь ради того, чтобы оказаться честным, хотя бы перед самим собой.
Убрав револьвер обратно за пояс, достал кинжал, и без замаха, коротко ударил в грудь визиря, попав прямо в сердце. Визирь дернулся у меня в руках, и умер. Его глаза остекленели. Уважая мёртвого, я прикрыл его веки ладонью, закрыв неживые глаза, и, развернувшись, пошёл в Ньялу, откуда слышались дикие крики убиваемых людей, и насилуемых женщин.
«Лес рубят, щепки летят», – невесело усмехнулся я про себя, мимоходом подбирая наиболее интересные трофеи и оружие. Но, пора уже прекратить, весь это беспредел.
Быстро дойдя до группы, первых попавшихся на моём пути воинов, я приказал им прекращать это гадство, и найти мне Ярого, и пошёл дальше, останавливая и избивая любого, кто не подчинялся моим приказам.
Через десять минут, явился Ярый, доложив о выполненном задании, и получив новое, на прекращение бесчинств, убежал его выполнять, а я, прихватив десяток воинов, отправился искать дом Аль-Максума, чтобы вернуть хотя бы часть долга.
Город горел. Нет, не так, город мог бы гореть, но не горел, а дымил, гореть было особо нечему. Все здания были сделаны из глины: глины с навозом, глины и соломы, глины, намазанной на сплетённые решётки из веток, ну, и так далее.
Внутреннее убранство домов, конечно, содержало вещи, что могли гореть. Но они были ценны, и их не сжигали, а, банально, грабили. Все эти ковры, циновки, деревянные скамьи, двери, либо расхищались, либо разбивались. Несколько поколений суданских арабов и нубийцев, создали и обжили эту местность, построив глиняные сооружения, постепенно превратившиеся в довольно приличные дома, сохранявшие прохладу вечным летом, и защищавшие его жителей от влаги во время сезона дождей.
Каждый дом мог бы стать крепостью, если бы имел в своём распоряжении достаточно защитников, которых сейчас, как раз-таки, и не было. Многие ушли вместе с Аль-Максумом, остальных сейчас добивали на улицах.
Тем не менее, кое-где оставались очаги сопротивления, но они не могли оказать достойного отпора, и затухали один за другим, сдавшись под яростью атакующих. Многие чёрные рабы воспользовались этим, и перешли на сторону напавших на город, принявшись убивать вчерашних господ.
К моменту, когда я стал принуждать своих воинов прекращать бесчинства, в городе оставалось всего два очага сопротивления, одним из них был, как и в предыдущий раз, караван-сарай, а вторым, дом Аль-Максума, в котором ещё оставались защитники.
Найдя его, я принял непосредственное участие в штурме. И, буквально через пять минут, с перекошенными от ярости лицами, мои воины проникли вовнутрь, перебив всех защитников.
Я вошёл вслед за ними, стараясь не упустить из виду ничего ценного, и не дать украсть это кому-либо другому. Дом мне был любопытен, всё-таки дом моего личного врага, которого я не уничтожил, по глупости, в своё время, а потом сполна заплатил за собственное малодушие.
Теперь вот, пришёл забирать долг, но, судя по всему, получу не основную сумму, а только проценты с него. Впереди послышались женские крики, переходящие в визг. Я поморщился с досады. Послышалась какая-то возня, а потом удары. Кто-то кого-то бил, тащил, где-то затихали последние звуки боя, из одной из комнат весело прибежал в коридор, узкий ручеёк крови, который я брезгливо переступил, и пошёл дальше.
Коридор этого огромного, по местным понятиям, дома, наконец, привёл меня к женской половине, где проживал весь, довольно многочисленный, гарем Аль-Максума. На его пороге лежал труп толстого чернобородого мужчины, с кинжалом в руках, видимо, ещё не отобранным убийцей. У него был распорот живот, и сизые кишки, извиваясь, как змеи, вываливались из огромного, но тесного пространства, наружу, во время тех предсмертных судорог, что заставили мужчину елозить по полу.
Он был добит ударом копья в грудь. За ним лежал труп другого мужчины, с гладким, как у женщины, лицом, скорее всего, бывшего евнуха и смотрителя гарема Аль-Максума. Этого убили мимоходом, как досадную помеху, перед самым сладким, и устремились вперёд, в райские, так сказать, кущи.
Но кущи, как оказалось, были не райскими, судя по большому количеству женских трупов, лежащих в разных позах, там, где их и застала смерть. Здесь были и арабки, и местные нубийки, и, даже, негритянки. Всего их было примерно с десяток, и все пожилые. Может, это была прислуга, вперемешку с самыми старшими жёнами, не знаю. У трупов уже не спросить, несмотря на то, что я, вроде как, стал унганом, и мог говорить с духами, и мёртвыми.
Впереди опять послышались женские крики, и, ускорив шаг, я сначала стал непосредственным свидетелем группового изнасилования, а потом, непосредственным участником поимки тех женщин, что смогли вырваться из лап моих воинов, и местных добровольцев.
Жалости у меня не было ни к кому, отвернувшись, я увидел тень, мелькнувшую в одной из мелких комнат. Оттолкнув рукой воина, я направился туда, где обнаружил, сжавшуюся в маленький зарёванный комок, женщину, уткнувшуюся лицом в колени, в попытке спрятаться от судьбы, и дрожащую всем телом.
Но нет, от судьбы не уйдёшь!
Подойдя к ней, я грубо схватил за длинную чёрную косу и, оттянув вверх её голову, спросил на ломаном арабско-суданском диалекте.
– Кто ты такая?
Женщина только плакала, и тряслась от страха. Её дрожащие губы не могли членораздельно произнести ни единого слова, а издавали только непонятное сипение. Вдобавок, она начала ещё и икать.
– Ты ещё пукать начни, – недовольно подумал я.
– Ты кто такая? – снова, с разделением спросил её я, и, встряхнув, приподнял за косу над полом.
Вслед за мной, в комнату вбежал кто-то, загородив мне свет. Оглянувшись на него, я гаркнул: «Пошёл вон», и вышел из тёмной комнаты, таща за собой женщину. Выйдя с ней в коридор, я обнаружил, что все женщины уже пойманы, а все мужчины убиты. Женщин всех, кто выжил, притащили во внутренний дворик, где они ожидали своей участи, хотя ими и так уже изрядно попользовались, и, судя по всему, не по одному разу.
Втащив за косу во внутренний дворик свою добычу, я развернул её к свету, чтобы рассмотреть. Ну что ж, ничего интересного, обычная, чрезвычайно смуглая, молодая баба, со следами властности на заплаканном лице, с опухшими красными глазами, и распухшими губами, по которым она, наверно, получила, когда убегала в свою комнату.
– Кто она, – спросил я у всех собравшихся, так и не сумев добиться от женщины ни одного вменяемого слова.
Сначала все молчали, но, после того, как их стали избивать, одна из женщин всё-таки «сдала», как оказалось, хозяйку этого дома, в отсутствии непосредственного владельца этого хозяйства.
– Это родная сестра Аль-Максума, – выкрикнула она из толпы собранных женщин.
– Оба-на, шоу мас гоу вон. Картина Репина, «Приплыли».
– Бинго, – мелькнула в голове у меня крамольная мысль, – какая честь насиловать сестру личного врага, да ещё публично. Всю жизнь, так сказать, мечтал, тьфу.
Нет, воспитание не пропьёшь, а менталитет в карты не проиграешь. Вывернув её голову дальше на свет, я начал внимательно всматриваться в её лицо, ища знакомые черты моего личного врага. Нашёл, но так, весьма смутно.
Злости уже не было, злость ушла. После всего увиденного, ручьёв крови, разрушений и смертей, мне расхотелось мстить всем подряд.
– «А как же сердце», – спросите вы.
Сердце осталось таким же холодным, каким стало с момента смерти Нбенге. Нет, месть никогда не сможет его согреть, и растопить лёд. Только время сможет заглушить боль, да, может быть, смерть врага. Но, даже это, не уберёт лёд с него. Только любовь, и только она сможет согреть, но время любви ушло навсегда и безвозвратно.
Тысячи мыслей, рассерженными шмелями, зажужжали в моей голове, перебирая развития событий и откидывая неудачные решения, одно за другим, пока глаза оценивали свою жертву.
Вытащив кинжал, и задрав голову женщины, как голову жертвенного барана, я приготовился отрубить её, и надеть на копьё, чтобы все видели, что чёрный Мамба не прощает своих врагов, и всегда платит по своим счетам, и, к тому же, с процентами.
Лёгкий, как дуновение зноя, ветерок, неведомым образом проник во внутренний двор, преодолев высокие глиняные стены, и прошептал мне в ухо нежным голосом Нбенге.