Командир обхватывает Степовича, стягивает с него штормовку. Видит кровавое месиво вместо ноги и смотрит ему в лицо, чтобы тот не увидел ногу.
Бросает Маркону:
«Возьми трех парней. Перенесите его вниз».
Степовича бьет дрожь.
«Командир, я видел ногу».
Голос его тоже дрожит. Ноги больше нет. Валяется сапог. Откуда он взялся? Ниоткуда.
«Командир, оставьте меня здесь. Хочу увидеть, как он пойдет ко дну».
Тодаро вздыхает – раз, другой… Стягивает с себя штормовку. Говорит Маркону: «Принеси мой морфий».
Мой морфий…
Вероятно, это для спины, мы, вероятно, не знаем своего командира, и этот корсаж вокруг торса доставляет ему, надо думать, немало боли.
Маркон исчезает в рубке.
Мы ничего не знаем о своем командире.
Он приподнимает голову Степовича, чтобы тот видел огонь, пожирающий корабль, как погребальный костер на черной глади вод.
Обращается ко мне: «Разворачивайтесь на девяносто градусов и пустите в него торпеду 533 миллиметра».
Я подзываю сержанта Парлато, повторяю приказ.
Парлато подходит к рубке. Повторяет приказ.
«Кабало» пылает и заваливается на бок.
Степович поднимает голову. Его бьет лихорадка.
«Пустим торпеду, командир?»
Для выполнения приказа «Каппеллини» делает маневр. Чеи из пулемета продолжает вести огонь по горящему кораблю. Взрыв торпеды освещает небо, но слишком далеко.
Мой голос тоже дрожит: «Мимо. Перелет. Придется повторить…»
«Не стоит, Лессен! Оставь. Муларджа!»
Подбегает Муларджа с перевязанным лбом.
«Вызывали, командир?»
«Отправь его на дно».
Локтевым захватом командир удерживает голову Степовича.
Он не любит торпеды, мы это знаем.
Сейчас мы находимся на близком расстоянии друг от друга. Виден флаг корабля.
Глаза Степовича еще открыты: «Это бельгийцы, командир».
«Да. А собирались объявить нейтралитет, шуты Господни».
«Я доложу».
У него еще хватает сил шутить.
Муларджа выпускает первый снаряд, промах. Выпускает второй – в точку.
Ярко-красное пламя вырывается из кормового трюма. Изнутри доносится треск, за которым следует оглушительный взрыв.
Люди в горящей одежде прыгают в воду с мостика. Слышится свист, крики, потом вдруг наступает неестественная тишина и слышно, как огонь пожирает бревна.
Прибегает Маркон с пузырьком морфия. Командир знаком дает понять Степовичу, чтобы тот не беспокоился. Наполняет шприц и делает укол. Пытается держать повыше его голову, чтобы ему видно было зрелище огня, завалившего «Кабало» на бок.
Раздается треск рвущихся стальных вантов. Инфернальная музыка.
Погружаясь на дно, «Кабало» пищит, как живой лангуст, брошенный на дно кипящей кастрюли.
Степович медленно закрывает глаза, кажется, он больше их не откроет, но они открываются сами, когда корабль уходит на дно.
Уходит враз, торжественно, оставляя полоску белого пара от горевших недавно рей.
«Спасибо, командир».
Тишина и молчание.
23. Степович
Машины. Это война машин. И мир, который за нею наступит, будет победой машин. Будущее будет временем машин, они помогут человеку процветать, как сейчас помогают пустить на дно вражеский корабль. Но машины будут лучше людей, они будут думать и рассуждать: это точно, будущее подарит нам умные машины, с которыми мы будем советоваться, с их помощью освобождаться от страха, и это будущее уже недалеко, за этим пылающим кораблем, за этим черным горизонтом, сразу же за тем временем, когда мы прекратим убивать друг друга и найдем приемлемый способ сосуществования в мире. Я его вижу. Машины ожидают нас в будущем, а будущее – сразу же за войной. Нас ждет чудесное время.
24. Лезен д’Астон
Не будь Степович моим другом, его бы там не было. Не будь он моим другом, там бы сейчас был Нучиферо, или Чеккини, или Чеи.
Степович опять закрывает глаза. Больше они не откроются.
Командир сжимает пальцами виски весь тот нескончаемый миг, когда смерть, любая смерть, спирает дыхание и кажется непреодолимой.
Если бы он не разрешил, Степович сейчас был бы жив.
Но потом он делает глубокий вдох носом, поднимает глаза и встречается с моими, с Марконом, с Парлато и понемногу приходит в себя.
Он еще держит в своих объятиях смерть, но она уже не перехватывает дух.
Тишину нарушает какой-то болтливый матрос.
25. Тодаро
И вот оно в результате случилось.
Мы потопили корабль, плывший с погашенными бортовыми огнями, но дело не в этом: это, скорее, причина, по которой мы находимся здесь. Мы потеряли еще одного человека, молодого, талантливого, храброго офицера.
Но, Рина, дело даже не в этом.
То, что случилось, случилось сразу же после, когда уже порвались ванты и корабль ушел на дно. Пока догоравшие пятна бензина коптили море, случилось то, что лишало меня сна даже в спокойные ночи, о чем я не переставая думал, задавая себе вопрос, что я буду делать, если это случится, то есть не если, а когда случится, поскольку я знал, что рано или поздно это произойдет.
Первый голос раздался с кормы: «Двое людей в море, плывут к нам. Командир, что будем делать?» Я держал на руках тело Степовича, только что погибшего героической смертью. Луч света прорезал темное, как в аду, море, из которого доносились отчаянные крики и еще более отчаянные сигналы свистков.
С кормы опять прозвучал голос: «Двое людей по левому борту, командир! Что будем делать?»
Люди, потерпевшие кораблекрушение, Рина. Побежденные люди, устремляющиеся из последних сил к черной подводной лодке, причинившей им столько бедствий. Люди, у которых еще полчаса назад было все то, что есть у каждого из нас, я, Рина, заметь, не говорю о деньгах, о богатстве, я говорю о простых вещах, которые любой мужчина держит при себе даже на войне: фотография любимых людей, бритва, мыло и помазок для бритья, сигареты, коробок спичек, расческа, бриллиантин, ножнички, ключи на брелоке, пара сменной одежды, шерстяной свитер, связанный мамой, домашние тапочки, карманные часы, принадлежавшие какому-то предку, автоматическая ручка, на кончике пера которой засохли чернила. Все эти незамысловатые вещи, содержавшиеся на корабле, погружались сейчас на дно. У этих людей больше не было ничего. У них было только тело, тяжелевшее и приближавшееся к концу с каждой минутой, но пока еще теплое, которое студеная вода вскоре превратит в ледышку. Хотя нет, Рина, я не прав, говоря «у них было тело». Они были этим телом, и больше ничем другим. Они не были выжившими в бою, как их называет в своем приказе № 154 Дёниц[31], они были людьми, потерпевшими кораблекрушение. Я видел их вытаращенные глаза и открытые рты. Они приближались, а я все держал на руках холодное тело Степовича, которого я любил.
Слышу, Маркон говорит: «Сальватор, приближается шлюпка. Забита людьми. Что будем делать?».
Приказ № 154 Дёница предельно ясен: он требует бросить выживших и уплыть. Приказы лорда Каннингема и того же Черчилля по британскому флоту ничем не отличаются от этого: сразить, потопить, исчезнуть. Мы на войне, черт побери.
Мы на войне, Рина, и ты, как никто, знаешь, насколько я предан войне, насколько мое существо предназначено для сражения и чем я готов пожертвовать ради войны. Ты это знаешь потому, что ты – мое жертвоприношение этой войне: наша любовь, наше семейное счастье. Да, мы на войне, я это прекрасно знаю: но не только на ней. Мы находимся в море. И мы люди. А у моря свои законы, так же как у людей. Независимо от того, есть война или нет ее.
Приказ № 154 Дёница предельно ясен, Рина, но той ночью в Атлантике Дёница не было. Был только я, и надо мною добрый Бог, как говаривал дон Вольтолина: «Добрый Бог, который все видит…»
Сколько я думал об этом, Рина? Каким представлял себе этот час? Сколько раз я себя спрашивал: «Командир, что будем делать?»
26. Маркон
16 октября 1940 года
4 часа 00 минут
«Тащите их на борт».
Я лично повторяю приказ Тодаро, и моряки бросаются его исполнять, подхватывают тех, кто добрался вплавь, скорее мертвые, чем живые, и вытаскают их на борт, тут же вырисовывается все ближе к нам переполненная людьми шлюпка, плывущая в пятне нефти, оставленном «Кабало», и переливающемся всеми красками радуги в луче бортового прожектора.
Потерпевших крушение в море пятеро, у одного не хватает сил даже уцепиться за веревку, чтобы его подняли на лодку. Его поддерживает товарищ и кое-как помогает ему взобраться наверх, после чего поднимается сам. На палубе его усталые, благодарные глаза сталкиваются со взглядом Тодаро и наполняются жизнью. Еще троих поднимают на палубу «Каппеллини». Двое из них черны как ночь, выдавшаяся сегодня. Бастино и Кардилло посматривают на них подозрительно и боязливо прикасаются к ним. У третьего, белокожего, как у меня, обожжено лицо.
К «Каппеллини» причаливает шлюпка, ее освещают наши бортовые фонари. Я пересчитываю количество ее пассажиров: еще двадцать один человек.
Тодаро обращается к парню, с которым пересекся взглядом, тем, который помог товарищу: «Français?»
Парень возраста нашего Степовича, холодное тело которого лежит рядом. Одежда на нем насквозь промокла, местами обгорела: наверное, один из тех, кто в горящей одежде бросался в воду. Но ни страх, ни усталость, ни зрелище перед собой полуголого офицера не в силах стереть необыкновенную красоту его черт.
«Я говорю по-итальянски», – отвечает он.
Тодаро просит его представиться, молодой человек называет себя лейтенантом Жаком Реклерком. У него почти неуловимый акцент, он разговаривает на нашем языке лучше многих из нас, включая в том числе и меня. Тодаро спрашивает у него то, что нам уже известно, а именно, название и национальная принадлежность разбитого нами корабля. Тот отвечает и добавляет, что Бельгия является нейтральной в этой войне. Тогда Тодаро спрашивает у него, почему они плыли с погашенными огнями, но тот говорит, что не знает. Тодаро указывает на черный горизонт: «А с какой стати английский военный конвой сопровождал нейтральное судно?» Никто не видел этот конвой, но вопрос, кажется, попадает в точку, поскольку парень не отвечает и поворачивается к шлюпке. Он ищет глазами кого-то и останавливается на крупном господине с насупленным видом. Судя по нарукавным нашивкам, должно быть, командир. Он угрожающе смотрит на своего лейтенанта, и тот молчит как рыба.