Слова, которыми я хочу закончить свое обращение, сказаны не мной, а японским императором Муцухито.
Он произнес их в начале Русско-японской войны 1904 года: «Пусть жизнь течет, как текла, пусть каждый делает то, что должен».
И японцы с легкостью выиграли ту войну.
У меня все.
31. Маркон
17 октября 1940 года
12 часов 00 минут
280 миль до Санта-Марии
Запах на лодке у нас изменился. Сейчас нас здесь семьдесят пять. Воняет скотобойней, солью, потом. Запах машинного масла гораздо приятней.
Фогельс спит на койке Тодаро. Реклерк занимает койку Фратернале. Джиджино и Несчастный Бечьенцо моют посуду, едва передвигаясь в камбузе, забитом толпою.
Нескончаемая очередь в единственный гальюн.
Несчастные на поверхности лодки промокли до нитки.
Выходит следующая порция людей.
Подлодка режет волны Атлантики под свинцовым небом.
17 октября 1940 года
21 час 00 минут
220 миль до Санта-Марии
Спустилась следующая ночь, а Джиджино все еще стряпает. Тодаро абсолютно спокойный, беседует с лейтенантом Реклерком, мне все слышно из-за переборки.
«Откуда вы так хорошо знаете итальянский?!»
«Я изучал классическую филологию, знаю древнегреческий, латынь и итальянский».
«Даже древнегреческий?»
«Я один из семи лучших бельгийских античников, перевожу без словаря».
«Ого! А как получилось, что вы оказались во флоте?»
«Это длинная история…»
Один из семи лучших бельгийских античников: кто знает, что это значит. Тодаро угощает его сигаретой, и они не спеша удаляются.
18 октября 1940 года
1 час 15 минут
190 миль до Санта-Марии
Слегка передохну на койке в отсеке младшего командного состава, не спал всю прошлую ночь и весь день, волновался за парней, растерянных и беспокойных. Тодаро усматривает в них открытый склад ума, которого у многих нету. Делить с врагом небольшое жизненное пространство, обращаться с ними на равных и отказываться от своих привилегий в пользу потерпевших кораблекрушение: они не были к этому готовы, их нервы оголены, потому что это – враги, они в нас стреляли, они убили Степовича. Несмотря на речь, которую Тодаро произнес по корабельному радио, многие не могут понять, для чего нужна эта жертва.
18 октября 1940 года
6 часов 00 минут
165 миль до Санта-Марии
Фогельс ест. Кто-то блюет. Очередь в туалет – это чистилище. Куда ни кинешь взгляд – тело на теле. Итальянцев не только не отличишь от бельгийцев, тут не поймешь, где начинается одно тело и заканчивается другое. Котелки с едой передают из рук в руки. День смешивается с ночью. Обессилевшие матросы спят стоя, как лошади, один сидит на сломанном унитазе, другие притиснулись друг к другу. Спрессовавшиеся на складе снастей пыхтят и потеют, «Каппеллини» задыхается от зловония. Он плывет по поверхности, всем видимый, беззащитный. Мы настороже, часовые прочесывают небо, Миннити не покидает гидрофон, Скьясси – радиорубку, все думают об одном и том же: если англичане нас заметят, а мы не уйдем под воду, они нас потопят в два счета. Но погрузиться мы не можем из-за потерпевших кораблекрушение, находящихся на поверхности лодки.
Тодаро в своей каюте с обнаженной грудью и сверкающим панцирем, в позе йога, глаза закрыты. Единственный, кто спокоен, это, по-моему, он.
`
32. Кодрон
Я и сейчас себя чувствую сильным, смелым и непримиримым. Вокруг обессилевшие тела. Где итальянцы, где бельгийцы, кроме как по речи, не разберешь. Я ненавижу итальянцев. Ненавижу фашистов, а итальянцы – фашисты. В этом сломанном нужнике, набитом телами, как на скотобойне, я ищу пару знакомых мне глаз, смотрю в них вопросительно, подстрекаю. Это глаза фон Веттерна, еще одного, кто ненавидит фашистов потому, что у него жена еврейка.
«Эти сучьи дети, фашисты, – говорю я, – воздадим им по заслугам». Итальянцы все равно не понимают, наши слова пролетают мимо этой свалки мяса, не встречая препятствий.
Фон Веттерн покрупнее меня, руки у него как две лопаты. «У этих фашистов размягчение костей, я расшибу их своими руками».
«Фашистские выблядки», – поддерживаю я, но неожиданно замечаю, что эта срань нас понимает, еще бы, слово «фашист» звучит одинаково на всех языках.
Двое из них, стоящих рядом, но настолько рядом, что непонятно, где заканчиваемся мы и начинаются они, смотрят на нас вопросительно, видимо, что-то заподозрили. Времени больше терять нельзя, пора действовать. Я ободряю фон Веттерна кличем: «На корму! К генератору!» И бросаюсь на эту гору мяса, прокладываю себе путь ударами головы. Фашисты такого не ожидали, растерялись, не знают, что делать.
Фон Веттерн действует, как дробильная машина – сворачивает шеи, расшибает носы.
`
33. Чезари
Нет, ей-богу, этого нельзя ни понять, ни тем более объяснить, разве что только нашей усталостью, но эти двое одержимых дошли до аппаратной, и по дороге их никто не остановил. Мы тоже – я, Нéгри, Фели`чи и Цýккаро – тоже вначале не поняли, стояли как в ступоре, пока эти двое безумцев бросались на генератор и непонятно зачем обрывали провода. Генератор занимает целую каюту. Это – сердце подводной лодки. Устроить здесь бардак, пару раз по нему стукнуть, и мы немедленно отправимся на дно. У нас были с собой кинжалы, мы выхватили их и приставили к горлу безумцев. Они наложили в штаны и угомонились. Ага, вам сейчас страшно, подонки? Не хотите поблагодарить, что мы спасли вам жизнь? Нас четверо, мы их удерживаем, хотя эти дядьки тяжелые, но у нас есть оружие. Мы их удерживаем, но я вижу, что у Феличи и Цуккаро из носу идет кровь, а я на руку скор, об этом знают все в Римини, я сумасшедший, об этом тоже известно всем. Но я вызываю офицеров, я – дисциплинированный, вызываю командира, как полагается по уставу. Командир прибывает немедленно, с ним старший помощник, второй офицер и Манчини, наш начальник. Пришли и другие офицеры, целая процессия, но в каюту не вместились. Проник туда Муларджа, канонир, он маленького роста. Мы с Феличи держим кинжалы у горла этих подонков, а Негри и Цуккаро прижимают их к генератору. Они наконец перестали дергаться, тем лучше для них, иначе можно пощекотать ножиком, хотя здесь присутствует командир, но я парень горячий. Один из двоих, тот, у которого шевелюра, как старая швабра, смотрит на командира и что-то ему кричит, из понятных слов только «фашист». Ну, сейчас командир тебе вставит, думаю я, но тот оставляет без внимания слова придурка и спрашивает меня: «Они причинили серьезный ущерб?» Я отвечаю, что оборвали много проводов, но насколько серьезно навредили, пока затрудняюсь сказать. Командир кивает, сжимает пальцы и наносит удар локтем в живот одного из двух одержимых. Канонир Муларджа, сжав кинжал, первый спрашивает то, о чем мы все сейчас думаем: «Командир, отправим их к рыбам?» Командир поднимает руку, вроде чтобы нас унять, но оказалось, что это был еще один удар – в челюсть.
34. Тодаро
Рина, дорогая моя, сегодня я совершил акт милосердия. После Стумпо и Степовича я не намерен выбрасывать в море человеческие тела, поэтому тем двум бесноватым бунтовщикам вместо законного наказания я преподнес отцовский урок. Одному врезал в брюхо и свалил на землю, другому ребром ладони ударил в челюсть, но он здоровей, покачнулся, но не свалился. Но, несмотря на силу моих ударов, они, говоря по совести, заслужили большего.
Я знал, что часть моего экипажа не одобряет моего решения спасти потерпевших кораблекрушение, они испытывают к ним нетерпимость, чтобы не сказать враждебность. Я упускал случай вернуть себе всеобщее доверие, вышвырнув двух неблагодарных в море, откуда мы их вытащили. Но прежде я посмотрел им в глаза – там была боль безумия. И я сжалился.
Вызвал двух офицеров с «Кабало», молодого попросил переводить товарищу и бельгийцам, перемешавшимся с моими матросами, и приказал всем на корабле, и итальянцам, и бельгийцам, наградить пощечиной это человеческое отродье, едва не потопившее нас всех. Мы не выбросим их в море, но наградим пощечинами – наказанием отцов. Они получат столько оплеух, что воспоминание о кораблекрушении будет казаться им слаще меда. Но сколько бы риторики я ни вкладывал в свои слова, Рина, это была жалость и такою казалась, мои воины поняли это с лету. Недовольные так и остались недовольными.
Это что касается слов, но есть еще действия, и я очень рассчитываю, Рина, восполнить ими часть утраченного доверия.
Первый, к кому я обратился, был командир «Кабало». Человек немногословный и грубый, именно такой, каким ты представляешь, должен быть капитан бельгийского торгового судна: полная противоположность своему помощнику, воспитанному, образованному и разговорчивому парню. Итак, я обратился вначале к его командиру. Человека зовут Фогельс, он оказал мне большую услугу, поскольку не испытывает ни капли жалости ни к одному из своих. Он, не колеблясь, подошел к первому бунтовщику и врезал ему впечатляющую пощечину. То же самое проделал со вторым, а потом вернулся к первому, затем снова ко второму, рыча от злости по-фламандски. Лейтенант мне перевел: «Три раза! – кричал он. – Три раза эти люди возвращались, чтобы нас спасти! Три раза!» Казалось, он потерял над собою контроль, но, влепив каждому по третьей оплеухе, отошел в сторону, уступив место другим.
Каждый подходил и, словно как в ритуале, наносил пощечину; десятки рук прошлись по этим лицам, которые меняли цвет и очищали своею кровью предательский и бесчестный поступок. По сути, Рина, это был ритуал. Ибо эта кровь была следствием моей жалости, но каждый, приложив свою руку, превращал ее во всеобщую жалость. Поэтому мы однажды не совершили бесчеловечный поступок по законам военного времени, мы не совершили его и тогда, когда двое этих отщепенцев его заслуживали.