18 октября 1940 года
8 часов 30 минут
150 миль до Санта-Марии
Тодаро заполняет бортовой журнал. Я сижу рядом в его каюте. Отчет сухой, он не упоминает попытки бунта. Впервые за два дня нам удалось оказаться наедине, отгородившись запертой дверью от живодерни, в которую мы превратились. Пользуюсь случаем, чтобы поговорить с ним наедине, поскольку я серьезно обеспокоен, поэтому перехожу на диалект: за переборкой из тонкой стали все слышно. «No te ghè scrìto ea ròba più importante, Salvatór»[39], – говорю я ему. «Сотвори благо и забудь об этом», – отвечает он мне по-итальянски. «Sì ma i tosi xé spiritai. I fà un sacrìfisio gràndo e sti strònsi i sérca de copàrli»[40]. Тодаро отрывает глаза от журнала и смотрит на меня в упор. «Не все, Витторио. Всего лишь двое подонков. Два психопата. Ты сам наблюдал, как отметелил их командир. Видел, с каким презрением смотрели на них товарищи, уступившие им свое место, когда их вывели наружу».
Он продолжает говорить по-итальянски, не боится, что снаружи нас могут подслушивать, кажется, наоборот, он этого всячески хочет. Но я продолжаю по-венециански: «Pàr tanto, vùto «ndare vànti con sta matàna, anca dopo quel che zé capità?»[41]. «Да, – отвечает он твердо. – Я собираюсь высадить этих людей в ближайшем и надежном порту». Он говорит с привычным спокойствием, как будто не понимает, в чем состоит проблема, либо отметает ее. «E se incontrémo i inglesi? Se se i catémo davanti, vùto continuar a navegàr in emersiòn?»[42] «Да. Если мы погрузимся, люди, стоящие на лодке, погибнут, и лодка превратится в братскую могилу». «E se no se bùtemo drénto, i ne fònda iòri»[43]. «Этого не случится». Его ничем не переубедишь: бездна спокойствия, протягивает руку и гладит рубцы на моем лице, будто изрытом воронками. «Fìdate de mi»[44], – говорит он. Я пользуюсь диалектом из предосторожности, он – чтобы выразить свои чувства: разница в этом. Вдруг он подносит палец к губам, просит помолчать, бесшумно подходит к двери в каюту и резко открывает ее. С другой стороны – Муларджа, застигнутый врасплох. Он явно смущен. Тодаро не обращает внимания и смеется:
«Положитесь все на меня!» – говорит он по-итальянски.
36. Муларджа
Ну да, я подслушивал. Но я пришел не подслушивать, а с другой целью. Хотя, по-честному, прежде чем постучать, решил послушать, о чем между собой говорят командир и старпом, его приятель. Точнее, что говорит командир, поскольку старпом изъясняется по-венециански, и я не понимаю ни бельмеса. Минуты на две приложил ухо к двери, там была такая давка, что никто все равно не заметил. Я не учел, что наш командир – маг Баку, и был пойман. Он не сделал мне выговор, а я прикинулся, будто ничего и не было, и говорю: «Командир, вас не затруднит выйти со мной на минутку?» Мне пока не удалось обратиться к нему на «ты», я вспоминаю об этом преимуществе, когда уже поздно, и я уже обратился к нему на «вы». Он ни о чем не спросил, кивнул, и мы двинулись вместе, я спереди, он – сзади, пробиваясь сквозь нагромождения тел, которыми забит весь «Каппеллини». Мы поднялись по лесенке и вышли наружу. День только занимался, было холодно. «Ну, что у тебя? – спросил он. – Чего ты хочешь?» В рубке появился старпом, я бы предпочел обойтись без него. «Вахтенные передают, что у нас на корме англичане», – сказал я ему. «Ты уверен, что это англичане, – спрашивает он, – ты их видел?» Я отвечаю, что нет, меня лишь послали с известием, я подумал сообщить ему об этом с большой осторожностью, поскольку у меня есть мысль, которую я хотел бы ему изложить… Но командир меня уже не слушает, перепрыгнул на лестницу и устремляется к высокой рубке, где все пространство забито потерпевшими кораблекрушение и двумя вахтенными, Моранди и Сирагузой. Пробиться к нему непросто, старпом отказывается от этой мысли, я же ухитряюсь пробраться, чуть не касаясь двух предателей, которых мы отдубасили будьте-нате: мы их спасли, а сами живем по-свински.
Командир стоит рядом с Моранди, вахтенный показывает ему через бойницу точку на горизонте, которую я не вижу. Командир смотрит в бинокль: «Это ведь англичане?» – спрашивает он у Моранди. В эту минуту один из кораблей открывает огонь. Он еще далеко от нас, и снаряд взрывается на полпути.
«Это – англичане», – говорит командир и исчезает. Снова, чтобы выбраться отсюда, надо пройти, касаясь тел этих предателей, покрытых засохшей кровью, соплями и пóтом, и испепеляющим взглядом смотреть в их бесстыжие глаза. Пробившись на центральный пост, я не вижу старпома. Тогда не теряя времени я кладу на плечо командира руку, останавливаю его и излагаю свою мысль. Я понимаю, сейчас не лучший момент, но второй залп, пущенный по нам и тоже не долетевший, доказывает, что не я выбираю время. «Командир, – говорю, – послушайте меня, если на поверхности лодки не будет бельгийцев, то и проблема решена. Тогда мы сможем погрузиться». Он странно смотрит на меня, видимо, не понял. «Мертвые не тонут», – поясняю я и для ясности провожу указательным пальцем по горлу.
Мимо.
Взгляд его окаменел. Я, конечно, придурок, с ним не так надо было говорить, а помягче, показать на пальцах, что мысль моя предполагает меньше жертв, чем семьдесят пять человек на подводной лодке, которую противник пустит ко дну. Но я побоялся и сказал это так, что сам испугался. Командир даже не отвечает, разворачивается и уходит в рубку. И тем не менее это единственное решение, которое остается…
37. Маркон
18 октября 1940 года
9 часов 40 минут
Тодаро входит в командную рубку. Нам уже всем известно, что у нас на пути английский военный конвой. Канонады слышны отчетливо, но он спокоен и невозмутим. Следом за ним появляется Муларджа, будто ставший его адъютантом. Фратернале растерян, мы все растеряны, но он – второй офицер, ему и слово. Он набирается духу и говорит: «Надо погружаться, командир». Тодаро игнорирует сказанное и отдает приказ рулевому сбросить скорость до трех узлов. Фратернале пытается настаивать: «Ради всего святого, командир, надо погружаться!» Но он не в состоянии выдержать взгляда, когда Тодаро поворачивается и пристально смотрит на него: «Нет, – говорит он категорически. – Подождем». Сейчас Фратернале смотрит на меня. Смотрят и другие офицеры – Габриелли, Бурсич, Паче, Лезен. Учитывая их звания и то, как они смотрят, – это должно означать приказ, но я в приказах дока, я получал их миллионы, а эти взгляды не приказ: это мольба или, точнее, молитва. Скажи ему ты, Маркон, ведь вы были ранены вместе (так здесь думают все, но это неправда), ты его друг, входишь к нему и выходишь, когда захочешь, разговариваешь с ним на диалекте, на котором мы ничего не понимаем, скажи ему ты, Маркон, умоляем тебя, нам не хочется умирать. Но умолять меня незачем, я сам не хочу умирать: «Ma còxa, spetémo? Сhe niàltri rivémo a tiro? Che i inglesi ì ne méta na bomba in pança? Liberémose de sta xénte, Salvatór! Ì gà çercà de sabotar el batèlo! I gavemo salvà e ì ne voleva far fuòra!»[45]
Тодаро удивлен моим пылом, но я собираюсь стать ему поперек дороги, и он это понимает, но не меняет ни язык, ни решение. «Нет. Мы сообщим англичанам, что везем потерпевших кораблекрушение. Они нас пропустят». Изрек и покинул командный пункт, пробираясь сквозь стену тел, образовавшуюся здесь в мгновенье ока. Он по-прежнему спокоен и владеет собой. Я иду вслед за ним и перечу: «Ma i no ne crederà, Salvatór!»[46]
«Поверят».
«Ma perché i dovarìa crederne?»[47]
Дойдя до радиорубки Скьясси, он останавливается и, оказывая мне честь, отвечает по-венециански: «Perché xé ea verità»[48].
«E inveçe no, no ì ne crederà mai! Ì xé drìo sbaràrne indòso!»[49].
«Ì ne sbara indòso perché no ì sa. Dès ì savrà»[50].
Потом поворачивается к Скьясси: «Дай мне». Радист снимает наушники и передает их вместе с микрофоном, в который Тодаро начинает немедленно говорить: «Говорит командир подводной лодки Итальянского Королевского флота Сальваторе Тодаро. Мы перевозим…», но я его перебиваю, канонада все ближе, а Тодаро, мне кажется, сошел с ума: «Что ты делаешь, ты с ними говоришь по-итальянски?» – кричу я ему и показываю на Скьясси: «Пусть он по крайней мере поговорит по-английски!»
Нет, Тодаро не сошел с ума, это мы, в крайнем случае, рехнулись от страха. Он не сошел с ума, он по-прежнему терпелив и спокоен, и вместо того, чтобы посадить меня под арест, он удостаивает меня чести ответа: «Ì capixe benìsimo el tagliàn, Vitòrio. Gavemo da far parlàr i sardi in dialèto pàr no farse intènder!»[51]
Пока Тодаро упоминает распоряжения, полученные нами на сардинском, в радиорубку входит Муларджа с забинтованным лбом, смотрит на меня и непонятно почему улыбается – английские залпы все сильней, и скоро нас прихлопнут. Тодаро снова берет микрофон: «Говорит командир подводной лодки Итальянского Королевского флота Сальваторе Тодаро. Мы перевозим двадцать шесть потерпевших кораблекрушение с бельгийского корабля «Кабало», который мы разбили три дня назад в позиции Норд 31° 80» Вест 31° 36». Просим прекратить огонь для высадки потерпевших кораблекрушение на азорском острове Санта-Мария, куда мы планируем прибыть…»
На сей раз его перебивает Муларджа с той же нелепой улыбкой, отпечатавшейся на лице, не подобающей напряженности момента: «Господин командир, – говорит он, – не беспокойтесь. Я все улажу». У Тодаро меняется выражение лица, он охвачен тревогой, а к