Вероятно, вспомнив увязавшегося за нами парня в зеленом колпаке и обтягивающем худые ноги красном трико, который приглашал всех проходящих мимо одиноких женщин прокатиться на его «Рудольфе», Рид запрокинул голову и громко расхохотался. Тем временем дорога, по которой мы возвращались к его коттеджу, разделилась на две. У той, что вела вправо, к выстроившимся друг напротив друга одинаковым двухэтажным домикам, на краю стоял указатель с названием узкой улочки – «Гринвуд-авеню». Увидев его, Харди внезапно замер.
– Что-то не так? – спросила я, заметив, как помрачнело его лицо.
– Я жил на этой улице, – ответил Рид, снимая рожки. – Странные ощущения. Мне было чертовски страшно даже вспоминать об этом месте. Я был уверен, что никогда в жизни сюда не вернусь. А сейчас стою здесь и совсем ничего не чувствую.
От его признания в горле появился горький ком. С одной стороны, меня переполняла гордость, что Рид доверил мне то, что долгие годы скрывал за ворчанием и хулиганскими выходками. А с другой – я до ужаса боялась разбередить его старые раны.
– Уже поздно, – поспешно заметила я и потянула его в другую от указателя сторону. – Давай уйдем?
Харди притянул меня к себе, понимающе усмехнулся и приподнял обтянутыми черной перчаткой пальцами мой подбородок.
– Хочу прогуляться. Составишь компанию?
Шумно выдохнув, я кивнула. Он лениво улыбнулся в ответ, взял меня за руку и повел за собой. Украшенные гирляндами окна, за некоторыми из которых виднелись силуэты людей, светились теплым желтым светом. На входных дверях висели хвойные венки с колокольчиками и ярко-красными лентами. Вдоль ведущих к ним дорожек выстроились запорошенные снегом гномы в костюмах Санты, фигурки оленей и снеговики. Почтовые ящики украшали длинные сверкающие сосульки. Из труб на крышах поднимался в небо белый дымок, навевающий мысли о мохнатом коврике у зажженного камина и кружке горячего глинтвейна в замерзших руках…
Напротив одного из таких домов мы остановились. Хватка на моей ладони стала жестче. Взгляд стоящего рядом мужчины рассеялся и помутнел. Он смотрел в окно, за которым играли смеющиеся дети, пока я вглядывалась в серые глаза, пытаясь угадать его мысли.
Внезапно раздавшийся за спиной скрип подействовал на нас двоих как выстрел сигнального пистолета, заставив вздрогнуть и резко обернуться. Возле дома напротив я увидела пожилую женщину в вязаной шапке и сером пальто, низ которого был испачкан мокрым снегом. Я знала ее, она временами заглядывала в «Нору», но имени не помнила. Не обращая на нас внимания, она довольно ловко для своего возраста орудовала деревянной лопатой.
– Миссис Голдштейн! – чересчур громко выпалил Харди.
Она прекратила счищать снег с дорожки и подняла голову. Их взгляды встретились. Женщина нахмурилась.
– Простите, мы знакомы? – удивленно спросила она, после чего подняла шарф к лицу, защищаясь от безжалостных порывов горного ветра.
– Э-э… Вряд ли, – после небольшой паузы ответил Рид и судорожно сглотнул.
Я практически почувствовала, как прошлое наваливается на него тяжестью снежной лавины. Женщина, будто что-то вспомнив, прищурилась. Ее желтые резиновые сапоги громко заскрипели, когда она стала подходить к нам ближе.
Рид попытался отступить, но быстро сдался.
– Ладно, черт, да. Я жил здесь когда-то… очень давно.
– Грейсон… – удивленно выдохнула она, и поседевшие брови спрятались под шапкой. – Грейсон Купер?
Услышав это имя, Рид на секунду замер. Затем решительно кивнул.
– Рад был увидеть вас, миссис Голдштейн.
Узкие бесцветные губы внезапно расплылись в лукавой ухмылке.
– В детстве ты звал меня тетушка Бекки и утверждал, что я пеку лучшие в мире брецели.
Немного оттаяв, Харди выдавил легкую улыбку.
– До сих пор не понимаю, что вы в них добавляли. Все еще не ел вкуснее.
Женщина шутливо пригрозила ему пальцем:
– Даже не пытайся соблазнить меня своей сладкой улыбочкой, гадкий мальчишка. Этот рецепт я унесу с собой в могилу.
Ее слова окончательно разрядили атмосферу. Заметно расслабившись, Рид так же шутливо вздохнул:
– А я наделся…
– Ладно, вам повезло, – махнула она рукой. – Как чувствовала, что сегодня будут гости, и утром испекла пару штук. Заходите в дом, попьем чай. – Заметив мелькнувшую в его глазах нерешительность, женщина усилила напор: – На улице холодно, твоей милой спутнице нужно согреться. Да и у меня давно не было гостей…
Определенно, сопротивляться этой бойкой и решительной женщине было невозможно. Уже через минуту мы стояли в ее узкой прихожей, где на полу лежал мягкий коврик, а стены украшали черно-белые фотографии. Мы стащили с ног сапоги, повесили на деревянную вешалку парки, затем бросили перчатки и ободок с оленьими рожками на уютно устроившийся в углу массивный комод.
Просторная гостиная была обставлена так же просто: старенький диван, два кресла, журнальный столик и книжный шкаф. Все очень строго, без гирлянд и фонариков. Украшенная стеклянными игрушками ель оказалась единственным напоминанием о Рождестве.
Усадив нас на диван, Ребекка довольно быстро накрыла на стол, поставив в центр нарезанный крупными кусками яблочный пирог, который мы принесли. Без головного убора и при ярком свете она выглядела намного старше. Тонкие серебряные волосы, словно облако, обрамляли покрытое мелкими морщинками лицо, на котором особенно выделялись добрые светло-голубые глаза.
Представляя меня ей, в чем, как оказалось, не было необходимости, потому что женщина меня знала, Харди казался чертовски напряженным: прямая спина, челюсти сжаты, на лбу пролегла глубокая складка. Я положила ладонь ему на колено, напоминая, что нахожусь рядом. И только после этого его мышцы немного расслабились.
Время бежало незаметно. Я успела выпить целую кружку свежесваренного черного чая и съесть два брецеля с соленым маслом, которые буквально таяли во рту, пока двое сидящих рядом людей предавались общим воспоминаниям.
На протяжении всего их разговора выражение лица Рида демонстрировало разные оттенки боли: от детской – растерянной – до яркой и острой – взрослой, более глубокой и осознанной, которую он молчаливым грузом так долго нес на своих плечах. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что, если бы могла избавить его от нее, забрав себе без остатка, сделала бы это не задумываясь.
– А помнишь, как однажды зимой ты сбежал из школы? – Ребекка поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. – Лорен была так напугана, решив, что тебя украли. Обежала всех соседей, даже звонила в полицию. А ты все это время на другом конце города играл в хоккей со своими друзьями.
– Когда я вернулся, она даже слова мне не сказала, – невесело усмехнулся Рид. – Лишь велела принять душ и идти ужинать. Только следующим утром я узнал, какой поднялся шум.
– Твоя мама была чудесной женщиной. – Миссис Голдштейн грустно улыбнулась ему, расстроенная трагичными воспоминаниями.
Харди поджал губы и согласно кивнул:
– Самой лучшей.
Дальше разговор перетек к хоккею. Ребекка не была любительницей этого вида спорта, но когда она узнала, что выросший на ее глазах мальчишка играет в Национальной лиге, ее глаза восторженно засияли. Миссис Голдштейн даже высказала желание приехать в Денвер на ближайший матч. Но судя по всему, Риду не очень понравилась эта идея, и он поспешно сменил тему.
На часах было уже десять, когда мы поднялись со стола и в сопровождении хозяйки направились к выходу.
– Грейсон, милый, ты не оставишь мне свой номер телефона? – спросила Ребекка, стоило нам закончить одеваться. – Мы могли бы иногда созваниваться.
Рид даже вида не подал, что его смутила ее просьба, но я могла поклясться: каждый мускул в его теле напрягся.
– Давайте лучше я оставлю вам свой номер, – предложила я. – Грейсон много работает и может вам не ответить, а я всегда на связи.
Когда миссис Голдштейн пошла за блокнотом и ручкой, чтобы записать номер, Рид потянулся и, обхватив ладонями мое лицо, поймал губы в сладком поцелуе, который закончился слишком быстро.
– Спасибо, репортерша. – Облегчение в его голосе соответствовало улыбке, которая смягчила суровые черты. От неприкрытого обожания на его лице у меня перехватило дыхание.
– Всегда к твоим услугам, огр.
Глава 37Рид
Сочельник
Маленький домик Вудсов разительно отличался от моей просторной квартиры в «Голден Плаза», но всякие милые мелочи вроде покрытой трещинами кружки с надписью «Лучший на свете папуля», которую в моей приемной семье давно бы уже выбросили на помойку, счастливых семейных снимков в рамках на каминной полке или засечек роста Мэдди на выцветших обоях гостиной наделяли этот дом душой. На семейных ужинах и праздничных корпоративах я обычно играю угрюмого говнюка, от которого все быстро устают и больше никогда не приглашают, но в гостях у Вудсов я чувствовал себя комфортно и не мечтал поскорее свалить.
С отцом Мэдди Гэри мы быстро нашли общий язык. Он угостил меня горячим пуншем с корицей, клюквой и апельсиновой цедрой, рассказал о детстве своей дочери, о трагедии, унесшей жизнь его любимой жены, о баре «Кроличья нора», в котором работает поваром, и, конечно же, о своей одержимости хоккеем. Мы проговорили несколько часов. И оно того стоило, даже несмотря на то, что временами я чувствовал себя немного потерянным, петляя в бесконечном лабиринте тем, которые сменялись со скоростью экспресс-поезда, потому что Гэри, как и его дочь, любил болтать без умолку. Мэдди вообще многое унаследовала от отца – карий цвет глаз, ямочки на щеках, обалденное чувство юмора и душевную доброту.
«Спасибо, что не член», – добавил внутренний голос, и я мысленно велел ему заткнуться.
Когда праздничный ужин был готов, мы поднялись на второй этаж. Мэдди нырнула в свою спальню, чтобы принять душ и переодеться, а Гэри провел меня дальше по коридору и остановился у двери, на которой висела потертая наклейка с логотипом нашей команды. Мужчина дернул за ручку и жестом пригласил меня войти.